С а в и ц к и й. Вот — сообщение штадткомиссариата. «По случаю дня рождения фюрера население получит 20 апреля 500 граммов муки по талону 16». Кричите, хлопцы, ура!
Х л е б н и к о в. Все подсчитала, Вера?
В е р а. За январь благодетели наши выдали килограмм эрзац-хлеба на душу. В феврале и марте — по девятьсот граммов. Итого два кило восемьсот.
К у р а к о в. Тридцать граммов в день!
В е р а (словно сомневаясь). Тридцать?! (В сердцах хочет порвать листок с подсчетами).
Х л е б н и к о в (отнимает его). Нет, нет, ты давай мне в листовку всю эту арифметику!
В е р а. Всю? Зачем?
Х л е б н и к о в. Январь. Февраль. Март. В отдельности. Чтобы каждая голодная цифрочка прошибала.
К у р а к о в. И забудь, Вера, что в первый раз пишешь. Вроде бы ты с соседкой сидишь и о жизни с ней толкуешь.
Х л е б н и к о в. Листовку эту, «именинную», Миша, — две тысячи печатать. Праздновать — так с музыкой! И на весеннем балу чтобы побольше их раскидали.
Входят двое: Ш т а н ь к о с костылем и К л и н ч е н к о, которого мы видели в немецкой форме с Верой. Сейчас оба в штатском.
К л и н ч е н к о (выбросил руку, насмешливо). Хайль Гитлер!
В е р а (так же). Зиг-хайль!
Ш т а н ь к о. Здравия желаю, товарищи!
Все здороваются с ним за руку.
К у р а к о в. Все в сборе. Начнем? Протокол мне вести?
Х л е б н и к о в. Фиксируй, Алексей. Кроме членов райкома, присутствуют командиры боевых групп. Первое слово — разведке.
К л и н ч е н к о (сухо, деловито). Вчера столкнулся на улице с Алексеем Кухлей. Давно жаждал общения со мной, — ему кажется подозрительным один из заказчиков. Получая свое фото, допытывался, бывают ли в ателье немцы. Кухля показал снимок. Это заочно известный вам Владимир Самчук.
С а в и ц к и й. Зачем ему немцы?
К л и н ч е н к о. Возможно, в парках стреляет именно он.
Ш т а н ь к о. Кухлю — моим орлам поручите. Юбилейный будет, десятый!
Х л е б н и к о в. Кстати, давно хотел спросить. Знают боевики твои, что ты, Павел Касьянович, полковник?
Ш т а н ь к о. Бывший полковник, укороченный. Старшина я для них…
К у р а к о в. Почему сам себя разжаловал?
Ш т а н ь к о. Полковник, — и вдруг стрелочник?
Х л е б н и к о в. Тебя, друг мой, на это место партия поставила.
Ш т а н ь к о. Беда моя, горе мое поставили.
Х л е б н и к о в. Гордыня — штука скверная, полковник. Подвести может.
Ш т а н ь к о. Кухлю мне отдаете?
Х л е б н и к о в. Я бы не торопился кончать с ним…
Все вопросительно смотрят на него.
В городской управе дружков имеет. Многое можно через него выведать. На страх взять! Хотел, мол, подпольщика выдать, — искупи теперь свою вину. Пройдет?
К у р а к о в. У меня пройдет. Начальник цеха при немцах! Я да он — «двое в одной лодке». Утвердили?
Хлебников кивает. Входит К и л и н а с подносом.
В е р а (смеясь). Легендарные бутерброды тетки Килины со сливовым повидлом!
Все разбирают бутерброды, принимаются за еду.
Всем потом расскажу — они тоже помогали победить.
К и л и н а. Помянете слово мое: вернутся люди в Киев, не поверят, что немчуру тут в таком страхе держали. Опосля, мол, сочинили. Как в кино.
Ш т а н ь к о. Все-то ты знаешь, Карповна. Вот и скажи мне: как человеку точно определить, какая ему цена, чего он стоит?
К и л и н а. Прачка я малограмотная.
Ш т а н ь к о. Сыну своему что ответила бы?
К и л и н а. Сыну? Придет час, помру. Сколько людей по мне заплачут? Какое место пустое останется? Вот и весь сказ.
Забрав опустевший поднос, Килина выходит.
Ш т а н ь к о. Никогда уж не получу я дивизию, даже роту…
К л и н ч е н к о. Я продолжаю. Снова принято указание разведцентра проникнуть в немецкую фирму «Гамбек». Слишком легко ремонтируют, восстанавливают мосты после диверсий партизан и налетов нашей авиации.
Х л е б н и к о в. Порядок это, товарищи, а?
С а в и ц к и й. Есть человек! Инженер-мостостроитель. Комсомолка. Дочь старого коммуниста и фронтовика.
К у р а к о в. И не с нами до сих пор?
С а в и ц к и й. Уговаривал пойти работать в «Гамбек». Слушать не хотела. «Прихвостень! Предатель!»
Ш т а н ь к о. Значит — человек. Кто такая?