К о с т я. Кто? Жизнь.
Е л е н а М и х а й л о в н а. Костик, может быть, ты мне разъяснишь, что означают эти категории?
К о с т я. С удовольствием. Железобетонные — это люди, у которых на глазах шоры. Они обычно видят только то, что прямо перед ними. Правильные — это те, которые везде и всегда изрекают бесспорные истины. Ну, а простые смертные — все остальные люди, которым свойственны и ошибки и слабости, как всем нормальным людям.
Е л е н а М и х а й л о в н а. Чепуху какую-то мелешь.
К о с т я. Нисколько. Именно поэтому я рад, что меня забаллотировали, отобрали, так сказать, «министерский портфель». Простым смертным хочу быть.
Е л е н а М и х а й л о в н а. Разве говорить правильные вещи — значит быть железобетонным?
К о с т я. Ты меня не совсем верно поняла. Я за живую речь, и не больше. Ты же сама институт окончила.
Е л е н а М и х а й л о в н а (с грустью.) Окончила. (Подходит к Косте, обнимает его.) Давно мы с тобой сынок, не сидели вместе. А поговорить нам надо бы.
К о с т я. Извини, мама, меня Ольга ждет. Я обещал ей книгу. Как-нибудь в следующий раз. (Уходит в свою комнату.)
Е л е н а М и х а й л о в н а (посмотрев ему вслед). Ничего не понимаю. Что с ним происходит?
Входит И л ь я П р о к о п ь е в и ч.
И л ь я П р о к о п ь е в и ч. Лена, ты звала меня?
Е л е н а М и х а й л о в н а. Да-да, Егор звонил, спрашивал, сообщили ли вы Дмитрию?
И л ь я П р о к о п ь е в и ч. Сказал, что придет. Ты только за этим меня и звала?
Е л е н а М и х а й л о в н а. Не только. Илья Прокопьевич, я очень прошу, приведите, пожалуйста, себя в порядок. Честное слово, мне перед Петей стыдно. Будто вам нечего надеть.
И л ь я П р о к о п ь е в и ч. Можешь мне не указывать, сам знаю. Ты лучше вот здесь (указывая на стол) наведи порядок. Накупила кислятины. По нашему обычаю разве так гостя встречают? Пойду-ка принесу своей сорокатравчатой. (Уходит.)
Е л е н а М и х а й л о в н а (посмотрев вслед). Ну и характерец! Что ни делаешь, как ни стараешься…
В столовой появляются Е г о р и П е т р. Оба рослые, могучие, один под стать другому. Петр в форме полковника.
П е т р (улыбаясь). Дорогая Елена Михайловна, разрешите доложить: гвардии полковник Селиванов из похода на родной комбинат возвратился!
Е л е н а М и х а й л о в н а (смеется). Вольно, вольно, товарищ гвардии полковник!
Е г о р. Ну, знаешь ли, Лена, сегодня наш Петр произвел просто сенсацию! Женщины — без ума, глаз с него не сводили.
П е т р. Я что-то не заметил. А вот что бросилось в глаза: ты, Егор свет-Ильич, просто молодец!
Е г о р (очень довольный). Скажи пожалуйста!
П е т р. Как комбинат разросся!..
Е г о р. Сложа руки не сидели — это верно. Жадный у тебя брат. Да и сама жизнь скучать не дает. Новый день, новые требования. Только успевай поворачиваться. И я, говоря откровенно, руля из своих рук не выпускаю.
П е т р. Поспеваешь за жизнью?
Е г о р. Во всяком случае, в отстающих не значусь. Мне говорят: «Селиванов, стране нужна бумага!» И я тут же строю новый корпус, ввожу в строй две новых машины. Казалось бы, дело сделано, отдыхай! Но нет. Не проходит и месяца, как я снова слышу: «Селиванов, стране нужна бумага!» Раз требуют — мы даем. После поездки в Канаду и Финляндию добился в Москве: закупили две новейших машины. И мне удалось их заполучить для себя. А чего стоило механизировать трудоемкие работы! А внедрение электронной техники? Но и это еще не всё. Через два-три года целиком переведу комбинат на автоматику. А как я решил проблему с кадрами? Помнишь, одно время люди бежали от нас куда глаза глядят. А сейчас? Ко мне бегут. На днях звонит главный инженер с соседнего комбината: «Селиванов, умоляю, не принимай, пожалуйста, к себе рабочих моего комбината».
Звонит телефон. Елена Михайловна подходит к столику, берет трубку.
Е л е н а М и х а й л о в н а. Слушаю. Егор Ильич дома. Сейчас позову. (Егору.) Егор, тебя.
Е г о р. Кто такой?
Е л е н а М и х а й л о в н а. Да Сиденко. Он сегодня весь день тебя добивается.
Е г о р. За соломинку товарищ хватается. (Петру.) Извини, Петя. Я сейчас. (Подходит к столику, берет трубку. Вначале говорит сухо, сдержанно.) Слушаю вас, товарищ Сиденко. Так! Так!.. Но мое отношение к вашему персональному делу вам известно. И вы напрасно звоните мне. Я своего мнения не меняю. А об этом вы сами должны были думать. (Вдруг резко.) Да кому нужны ваши заверения: «виноват», «учту», «исправлюсь»? Признание — еще не искупление вины. Дело сейчас не в деньгах. Словом, на меня вы можете не рассчитывать. Апеллируйте, пожалуйста, к своей совести. У настоящего коммуниста совесть и партбилет неотделимы. А это ваше право. Не знаю, не знаю. (Кладет трубку.) Ни стыда у людей, ни совести. На народное добро смотрят, как на свою собственность.