П е т р. А что за персональное дело у него?
Е г о р. Товарищ дачу строит на садово-огородном участке.
П е т р (усмехнувшись). С помощью бумажного комбината?
Е г о р. Длинных рук. Ему разрешили вывезти с комбината машину обрезков, а он воспользовался и хапнул два кубометра деловой древесины.
П е т р. Не растерялся.
Е г о р. Одного я, Петр, не пойму. Сорок лет мы только тем и занимаемся, что людей без конца воспитываем, а на таких вот субъектов — никакого впечатления.
П е т р. Значит, плохо воспитываем, если не действует наша агитация.
Е г о р. Ничего! Вот с песочком мозги прочистим, будет знать, как руки распускать. Так вот о комбинате. Я, Петр, одно хорошо усвоил: силой не удержать рабочих. Хочешь иметь кадры — создай условия. У меня на комбинате сегодня каждый рабочий имеет квартиру, сад, огород. И это сильнее всякой агитации!
П е т р. Да. Такими успехами я, к сожалению, похвастаться не могу.
Е г о р. Ну, ну, не скромничай. В сорок четыре года — командир танкового полка, полковник. Не так уж мало. Рад я за тебя, Петр. Очень рад! Руководить в наше время нелегко. Прошли те времена, когда руководитель сидел в кресле и сочинял приказы. Сегодня думать надо, мозгами шевелить.
П е т р. Это и всегда надо было — мозгами шевелить. Но ты, Егор, молодец. За несколько лет — и такие чудеса.
Е г о р. За десять лет, Петр, за десять!
П е т р. Неужели с моего прошлого приезда, Лена, прошло десять лет?
Е л е н а М и х а й л о в н а. Прошло, Петя. Костику тогда было шесть. (Бросает взгляд на Петра.) Иди-ка, Петя, в ванну, а то Егор заговорит тебя. Он сутками может говорить о своем комбинате.
П е т р. Это хорошо, Лена. Это очень хорошо!
Е л е н а М и х а й л о в н а. Я там все тебе приготовила.
П е т р. Вот и чудесно! (Уходит.)
Е г о р (обнимая жену). Эх, Лена, Лена, и до чего же люблю я тебя!
Е л е н а М и х а й л о в н а. Что с тобой, Егор?
Е г о р. Ничего. Могу же я сказать своей жене: люблю! Настроение у меня превосходное.
Е л е н а М и х а й л о в н а. Рад приезду брата? Я это заметила.
Е г о р. А как Дмитрий обрадуется! Сейчас явится.
Е л е н а М и х а й л о в н а. Он один приедет?
Е г о р. А с кем же? В такой день посторонние в доме ни к чему. Впрочем, от него всего можно ожидать. (Увидев рубашку.) Это мне?
Е л е н а М и х а й л о в н а. Да, для тебя приготовила.
Е г о р. Скажи как накрахмалила!
Е л е н а М и х а й л о в н а. Егор, с Костиком у нас неважно. Он больше не комсорг!
Е г о р. Плохо! Но у него всё впереди! Его еще сотни раз будут выбирать и переизбирать. Пусть побольше об учебе думает.
Е л е н а М и х а й л о в н а. Но меня беспокоит, что он не только не огорчен, а даже радуется. И это страшно, Егор.
Е г о р. Это по молодости.
Е л е н а М и х а й л о в н а (думая о своем). Может быть, и так. Он и говорить стал как-то странно. Такие слова у него появились. Не понимаю, где он только их нахватался.
Е г о р. В молодости все завираются. Всё естественно. Пройдет. Я им займусь.
Появляется П е т р.
Ну, освежился?
П е т р. Хороша водичка!
Е г о р. Все удобства. Наш городок, Петр, не хуже Москвы. Только дома́ чуть пониже да асфальт чуть пожиже. (Увидев шрам у Петра.) Да, я все хотел у тебя спросить, а что это у тебя за шрам? После войны, насколько помню, никакого шрама не было?
П е т р. Это я как-то ночью проверял посты. Темень, хоть глаз выколи. Стукнулся о броню танка.
Е г о р. Крепенько?..
П е т р. Не без этого. (Подходит к окну.) Богатое у тебя личное хозяйство, Егор. Себя не забываешь.
Е г о р (горячо). Своими руками создал, на пустыре. На том самом, где мы с тобой, Петр Ильич, мальчишками в войну играли. Не забыл? (Поет.)