Д е д с п а л к о й. Смотри, как бы чего не вышло, чтоб ты знал…
Г и р я. А уже выходит! Я даже за вами сестриц думал послать…
Г о д о в а н ы й. Вот как!
Г и р я. Выходит так, от архиерея через монашек было предупреждение: завтра заберут из церкви чашу и крест… Пришла такая бумага… Говорится в ней, чтобы это делалось на общих собраниях по народному решению, да Смык и Копыстка не дураки. Знают, что вся беднота на собрание не доберется, так они и махнули по дворам — своих подписывать… Думают без собрания это дело сделать…
Пауза. Сыпнуло снегом в окно.
Г о д о в а н ы й (даже за голову схватился). Да неужели же так и заберут?
Д е д с п а л к о й. А?..
Гиря молча поправляет лампадку.
Г о д о в а н ы й. Ну как же, Гнат Петрович?
Г и р я (перекрестился). Пора!
Д е д с п а л к о й. Что ты, Гнат?
Г и р я. Пора, говорю!
Переглянулись Гиря и Годованый. Друг друга поняли.
Г о д о в а н ы й (после паузы). Так бьем тревогу!
Г и р я. Да.
Д е д с п а л к о й (поднял брови). Да что это — не понимаю.
Г о д о в а н ы й. Это, дед Онисько, такой военный сигнал есть — тревога. Чтобы, значит, ать-два — и все как один на ногах!
Д е д с п а л к о й. Ага-ага!.. Теперь ясное дело.
Г и р я. Рано на рассвете сестрицы пойдут по нашим хатам. Будут говорить: не поддавайтесь, и креста да чаши святой — никому. Потому скоро, дескать, конец коммуне…
Д е д с п а л к о й. И большевистскому движению, чтоб говорили.
Г и р я. А приходит-таки конец им!.. Вот и золото из церквей забирают, чтоб было на что по заграницам жить. Не допустим, господи!
Г о д о в а н ы й. А если случится что?
Г и р я. Во все колокола ударим, с хуторов людей созовем, стеной встанем!
Г о д о в а н ы й. Да нет, я про протчее…
Г и р я (подняв брови). Вы думаете?
Г о д о в а н ы й. А если не обойдется?
Пауза. Треснуло в лампадке. На лице у Гири тени заиграли. Поправил лампадку и глухо промолвил:
— Ну, что же… и про такой случай есть человек.
Г о д о в а н ы й. Кто?
Д е д с п а л к о й. А я опять не понимаю, что к чему?
Г о д о в а н ы й. Помолчите, дедушка. (Гире.) Кто?
Г и р я. Ларивон!
Г о д о в а н ы й (неожиданно, весело). Ха-ха-ха! Это уже иллюзион!
Г и р я (задело его). Не верите?
Г о д о в а н ы й. Да… Глухой же и немой. Как говорили у нас, у драгунов, — идиот!
Г и р я. Хотите, при вас наведу его на путь? (Крикнул в другую комнату.) Войдите-ка, сестрицы, сюда!..
Неслышно появились м о н а ш к и. Гиря к ним:
— Побегите которая-нибудь да позовите Ларивона. Он там возле овина или возле церкви. Через садик идите!
М о н а ш к и метнулись вдвоем.
Г о д о в а н ы й. Зря языком трепать будете — он же не понимает!..
Г и р я. Вы меня, верно, дураком считаете?
Г о д о в а н ы й. Да нет! Я Ларивона дураком считаю.
Г и р я. А не такой уж он дурной. Я ему на пальцах и знаками про царя и про коммуну — про все. Да и сам он видел, как обыскивали, как хлеб забирали… Он так зол на комбеды… что держись.
Г о д о в а н ы й. Ох, такой ли он до самого донышка?
Вернулись м о н а ш к и. За ними, засыпанный снегом, протиснулся Л а р и о н. Без шапки. На голове белым венком снег.
Г о д о в а н ы й. Да у него шапки нет, что ли?
Г и р я. Да вот как ветер, гроза или вьюга, так он без шапки всю ночь и ходит. (Повернулся к Лариону. Мимикой, знаками ему.) Садись, Ларивон, к печке!.. Погрейся! Да снег отряхни, снег… Да дубину в угол поставь… Не хочешь?.. Ну садись так.
Забубнил Ларион. Отряхнулся. Только на голове снег белым венком остался.
Г о д о в а н ы й. Да неужто он понимает?
Г и р я (мимикой, знаками). Смотри, Ларивон!.. Коммуна та написала… комбедам… которые у нас хлеб забрали и отвезли, знаешь?..
Ларион замычал.
Вот-вот… Понял? Коммуна написала — крест и чашу из церкви забрать, хоругви забрать. (Годованому.) Он любит хоругви носить. (Лариону.) Все серебро-золото… Все цацки, брат… цацки… (Показал ему на позолоту и серебряные венки на иконах.) Написала — забрать!