Ч е т в е р т ы й. Прямо до первого сквера. Там спросишь. (Ушел.)
М а к л е н а. Фу-у! Да как же его еще спрашивать? Что сказать? Проводите меня? Или, может, — вы хотите со мной познакомиться? А как сгорю или заплачу? (В отчаянии.) Не спрошу! Вот не спрошу!..
Перейдя наискось улицу, к ней подходит г о с п о д и н с зонтиком. Первый:
— Добрый вечер!
М а к л е н а (даже немного обрадовалась). Добрый вечер!
Г о с п о д и н. Паненка, вышла погулять?
М а к л е н а. Да.
Господин осмотрел ее.
Куда-то моя младшая сестра ушла. Так я жду. Хотя ей уже пятнадцать… (спохватилась) шестнадцать скоро, а все же, знаете…
Господин заглянул ей в глаза.
Вышла посмотреть… а дождь мне прямо в глаза…
Г о с п о д и н (галантно). Да они не имеют права мешать такой хорошенькой паненке гулять — сестра и дождь! Не важно, что сестре шестнадцать… Подумаешь — старшая! Не имеет права, потому что… потому что еще несовершеннолетняя. А от нахала дождя у меня есть щит. (Открыл зонтик.) Он же и ширма для любви. Прошу!.. А то — лучше пойдем. Тут недалеко за углом есть прекрасный уголок. Уютный, поэтичный, ну прямо домашний уголок. Что паненка любит? Печенье? Марципан? Сладкое вино?
М а к л е н а. Пятьдесят злотых!
Г о с п о д и н. Что-о?
М а к л е н а. Не нужно печенья… и вина… Мне… заплатите пятьдесят злотых.
Г о с п о д и н. Да за эти деньги теперь можно купить лошадь, малютка!
М а к л е н а. Разве?
Г о с п о д и н. Да.
М а к л е н а (просто, наивно). Я не знала. Ну что ж… Так купите себе лошадь.
Г о с п о д и н. Фи, как это грубо! (Отойдя.) Какой грубый натурализм! Цинизм! Бесстыдство!
С т а р и ч о к (слушавший со стороны). Но она, кажется, еще натуральная, прошу пана.
Г о с п о д и н. А вам что?
С т а р и ч о к. Вечером немного плохо вижу.
Г о с п о д и н (возвращаясь к Маклене). Тридцать?
М а к л е н а. Нет!
Г о с п о д и н (с мольбой). Нельзя больше, малютка! И вообще так нельзя торговаться. Ты еще такая маленькая. Ты правда первый раз вышла?
М а к л е н а. Да.
Г о с п о д и н (смотрит ей в глаза). Да еще плачешь?
М а к л е н а. Разве я плачу? Это дождь идет, дождь! Это капли дождя!
Г о с п о д и н. Тридцать пять?
М а к л е н а. Нет!
Г о с п о д и н. Ну как тебе не стыдно?
М а к л е н а. А вам?
Подошел, подглядывая, старичок.
Г о с п о д и н. Ну, сорок?
М а к л е н а. Нет!
Г о с п о д и н (шепотом). Так, говоришь, без вина и печенья? Хорошо! (Открыл зонтик.) Ну, сокровище, идем! Да вытри, сокровище, глаза! По улице нельзя ходить с мокрыми глазами даже под дождем…
М а к л е н а. Да-да… Я знаю. Люди должны плакать за стеной!
Г о с п о д и н. Ну вот… Теперь идем! Пошли. (Господин взял ее под руку. Маклена инстинктивно выдернула руку.) Ну, малютка! Не надо, моя девочка, ведь мы договори… (Слегка привлекает ее к себе.)
М а к л е н а (как будто ее что-то отбросило). Нет! Нет!.. Не надо! Не могу я!.. (Что есть духу бежит во двор.) Не могу!
Хотела домой, но не смогла. Вернулась назад. Запыхавшись, остановилась во дворе. Капал дождь. Подошла к собачьей будке.
— Не могу я, Кунд. А думала, что смогу. Если бы он еще не трогал… А какие у него скверные глаза, ой! Не могу! Никогда не смогу! (Села, обхватив руками колени. Безнадежно закачалась, словно хотела убаюкать свою горькую думу.) Ах, отчего это так, Кунд? Почему мне показалось, что я и правда смогу достать денег? Так показалось, как наяву, вот так показалось, вот так, что я выбежала. Отчего это так, Кунд? А?
Г о л о с (из будки). Осторожней с душевными тайнами — здесь кроме собаки есть еще и человек.
М а к л е н а. Ой! Кто там?
Г о л о с. Я.
М а к л е н а. Кто… вы?
Г о л о с. Я! (Вылезает из будки.) Я — как единство самосознания в философии, мировая субстанция, неумирающее «я»! Трансцендентальное по Канту, единосущее по Гегелю. «Я»! Из которого возникает весь мир у Фихте и даже по материализму — высшая ступень в развитии материи — «я»!
М а к л е н а (узнав). Ах, это вы?.. Что играли на дудке перед паном Зарембским?
М у з ы к а н т (сбитый со своей высокой иронии этим наивно-простым, но убийственным вопросом). Да. К сожалению, это я, что играл, как вы говорите, на дудке перед паном Зарембским. Но я играл ему на дудке! На дудке, черт побери! На дудке! На инструменте высокого искусства я никогда не буду играть пану Зарембскому! А впрочем, зачем я волнуюсь? Ведь я когда-то концертировал. Но я играл всем. И не моя вина, что в первых рядах сидели Зарембские. Впрочем, это не так уж и важно… Первые для искусства те, кто его понимает и любит.