М у з ы к а н т. Это, ma fille, мои юношеские фантазии и мечты. А ты их мне сегодня повторяешь. Сегодня, когда я уже вырос из них и знаю, что социализм — это будет лишь вторая после христианства мировая иллюзия…
М а к л е н а. А что такое — иллюзия?
М у з ы к а н т. Вещь только кажущаяся, но невыполнимая.
М а к л е н а. Да какая же она невыполнимая, раз ее все паны боятся, а полиция за нее в тюрьмы сажает? Вот чудак! Да если бы вы только видели, как сегодня вели в тюрьму товарища Окрая! С саблями наголо, не спускали с него глаз. Вот так! (Показывает.) Вы думаете, за невыполнимую вещь так поведут?
М у з ы к а н т. Это такой хромой? Агитатор?
М а к л е н а. Его ранили в ногу. Он коммунист. Идет! Их четверо, огромные такие верзилы, хмурые и злые. А он ловит дождевые капли и смеется. Они на него смотрят, он — на весь мир. И вы думаете, он один такой? Мильон девятьсот тысяч!
М у з ы к а н т. Дождевые капли ловит?
М а к л е н а. По тюрьмам всего мира заперты.
М у з ы к а н т. Откуда вы это знаете?
М а к л е н а. Сама из прокламации вычитала. А знаете, сколько их было расстреляно и повешено за год? Девяносто тысяч пятьсот! (Не дождавшись удивления или сочувствия.) Магда вот тоже не могла сразу понять этого числа, так я ей объяснила так. Сколько в году дней, вы знаете?
М у з ы к а н т. Триста шестьдесят пять — когда-то меня учили.
М а к л е н а. Выходит, что каждый день расстреливали двести пятьдесят. Вы только посчитайте! Это значит, каждый час — десять человек. Каждые шесть минут — одного. Вот мы с вами сколько сидим? Шесть минут? Больше? (Тихо.) Значит, двое уже погибли на земле. Я иногда, как прислушаюсь вот так, слышу выстрелы… И вы говорите: социализм — это невыполнимая вещь! Да она уже исполняется! Вон там, в советских краях. Я, когда выйду ночью за канавы в поле и взгляну в ту сторону (жест на восток), всмотрюсь вот так, то вижу — далеко-далеко, вон там, уже сияет социализм.
М у з ы к а н т. Девяносто тысяч пятьсот, если верить прокламации. Это значит — девяносто тысяч пятьсот гробов? Если их выставить в ряд, это приблизительно на сорок пять километров. Та-ак. Ни один ксендз не сможет обойти их с молитвой. Пройдут еще годы, десятки лет — и этими гробами можно будет опоясать всю землю, ma fille, по экватору. Но земля от этого не перестанет вращаться вокруг солнца и останется землею, и люди, и гробы, и осень, неравенство и собачьи будки на ней были и всегда будут.
М а к л е н а. И вы будете вот так сидеть здесь?
М у з ы к а н т. Я? Гм… Это вы про перспективу?
М а к л е н а (посмотрев). Боже! Какой вы ободранный! Вас нужно зачинить!..
М у з ы к а н т. От бочки Диогена до этой будки был длинный путь. Ободрался!
М а к л е н а. Так приходите к нам завтра. Я вам все починю. А вы за это сыграете мне. Я люблю музыку. Сыграете? Чтобы так светло стало. Что вы мне сыграете? А?
М у з ы к а н т. Что? Когда-то мне игралось вот что. Я на рассвете выхожу, понимаете ли, на неизвестную аллею. Растут могучие деревья. Таких теперь нет, Ну, такие, как на героических пейзажах Пуссена. А вдали — предрассветное небо. Такого не бывает. Меня ждет прекрасная девушка. Такой тоже не бывает. У нее глаза как предрассветное небо, трепещут губы. Я целую ей руки, и мы идем по аллее в какой-то неведомый, неземной край. Должно взойти совсем другое солнце, не наше, скверное, а совсем новое. Мы идем и идем. Мы как будто вечно идем…
М а к л е н а. Не очень мне нравится. А теперь что играете?
М у з ы к а н т. Теперь? Теперь вот что: прошли и революции, социализм и коммунизм. Земля старая и холодная. И лысая. Ни былиночки на ней. Солнце как луна, а луна как полсковородки.
М а к л е н а. Не надо! Довольно!
М у з ы к а н т. Солнце как луна, а луна как полсковородки — сидит последний музыкант и играет на дудке. (Играет на дудке.) Это теперешняя моя композиция…
М а к л е н а. Нет. Этого никогда не будет! Никогда! Наоборот — земля будет освещена, как… солнце! Всюду будет играть музыка. А я выйду замуж… За большевика! На аэроплане! (Побежала от него.) Я думала, он поможет мне, посоветует, а он… сам как полсковородки!..
Подбежала М а к л е н а к своей двери. Остановилась. Слышит голос отца — хриплый, изможденный, искаженный горьким смехом.
— Ну а коли я стану на колени? Что тогда скажет пан хозяин?
З б р о ж е к. К семи часам утра Граса обязательно должен выбраться, скажет хозяин.