А н е л я. Я закрою перед ним дверь.
З б р о ж е к. Влезет в окно.
А н е л я. Я замкну свое сердце!
З б р о ж е к. Он постучится. Начнет ходить перед глазами, как нищий под окнами, и просить. Его будут мучить чувства и совесть. Го-го-го! Под дождем или в мороз, в метель, всю ночь, а проходит. На рассвете постучит: «Кто там?» — спросишь спросонья. «Любовь!» Да он во сне к тебе пролезет, сквозь твой девичий сон голубой проберется, ляжет у ног, припадет и овеет жгучей любовью.
А н е л я. Не будет этого! Никогда не будет! Ведь у меня… у нас денег нет.
З б р о ж е к. А если будут? Завтра? Даже сегодня? И твои деньги? Тогда будет или не будет?
А н е л я. Не будет…
З б р о ж е к. А что будет?
А н е л я. Я… я не знаю.
З б р о ж е к. А я знаю. Он проберется снова в твое сердце. Не он, так другой такой же. И вот теперь я скажу, я должен сегодня, перед тем, как ты закроешь за мной двери, сказать тебе, что если он и пролезет в сердце, то это еще не беда. А беда, несчастье с процентами будет, если он через сердце пролезет знаешь куда? В карман! Что сердце, что наше сердце, если святая святых теперь у человека — карман, если он не пуст, разумеется! Карман! Опустошив карман любовницы, каждый любовник смотрит на нее как через замерзшее окно. И как ты его ни грей, он уже будет холоден. И побежит из твоего сердца, как арестант из тюрьмы. К другой, конечно. Мой тебе отцовский завет; хочешь долгой и счастливой любви — сделай из сердца сени в карман, а в карман никого не пускай. Тогда будут сидеть в сердце, пока сама не выгонишь.
А н е л я. Если в кармане будут деньги. А если денег нет?
З б р о ж е к. Деньги будут. Я сейчас иду за деньгами. Я сегодня достану денег.
А н е л я. А если не достанешь?
З б р о ж е к. Обязательно! При всяких условиях! Слышишь? Даже если бы я внезапно умер или меня бы убили… Почему ты так смотришь? Каждого из нас теперь могут убить. Такое время. Или мы, или нас, как пишут коммунисты, — кто кого.
Анеля — движение и испуг. Немой вопрос.
А ты уже уставилась, как коза на мясника? Я говорю — даже. Даже если бы меня убили — достану. Ведь я застрахован от смерти. Я теперь, так сказать, бессмертный. В Первом страховом обществе — на тридцать тысяч долларов, в Золотом якоре — на тридцать. В Третьем — на сорок, в Транспортном — на двадцать. Так что если бы меня даже убили, ты должна получить за это с мамой сто двадцать тысяч премии. Да за такие деньги лучше даже умереть сегодня, чем завтра ни за что, а? На них можно купить целую фабрику Зарембского и весь этот дом. Обязательно нужно купить, чтобы сберечь, сохранить деньги от кризиса. И если я куплю, то вот тебе мое отцовское слово — я в документах напишу и на вывеске большими золотыми буквами: «Фабрика Зброжека и Д», то есть и дочери. Вот тогда увидишь, как к тебе прибежит, как тебя полюбит добросовестный пан Владек. Го-го! Только боже сохрани отприданить назад ему все. Особенно фабрику. Даже если я уйду на небесный балкон, ты держи ее в кармане. И никого не подпускай! Ни за что! «Фабрика Зброжека и Д». Золотыми буквами. Она даст тебе золото и любовь. «Фабрика Зброжека и Д». Ну вот, я ухожу. Пойду добывать фабрику Зброжека и Д. Золотыми буквами.
Анеля хочет его поцеловать.
Ну-ну… (Отвернувшись.) Закрой за мной дверь! А впрочем, подожди. (Посмотрел на часы.) У меня есть еще семнадцать минут. (Вышел.) Семнадцать минут! (Пошел к себе, бормоча.) Семнадцать минут осталось еще пожить маклеру, а там — Зброжек, пан фабрикант. (Понурился.) И вот маклер последний раз допивает вино. (Допил вино.) Гасит свечу. (Погасил.) Какая драматургия!
М а к л е н а (в темноте, под дождем). Ты думала, соль мешала, а здесь — вот этот дождь. Долго ли еще будет он? Эта ночь? Я, верно, сбилась с времени и рано вышла. Ни звезд, ни звона… Ну вот опять о дожде, а надо об этом. (Задумалась.) Надо об этом, а я о гусях думаю. Воображаю — если они сейчас действительно пролетели! Темно ведь… (И воображает. Летят гуси. Разбивают темное небо. Просвечивается утренняя заря. У гусей огненноперые крылья. Напевает тихонько.)
(Жест на восток.) Нет! Надо не об этом. Об этом надо подумать. Об этом надо подумать. Об этом…