М у з ы к а н т. Ну и что?
М а к л е н а. Так представьте, что я хоть немножко та девушка. И вы сможете поцеловать меня. Только, пожалуйста, не в руку, я не люблю, когда целуют в руку. А вот прямо сюда, в щеку. Видите?
М у з ы к а н т. Вижу. (Стоит.)
М а к л е н а. Вы целуете ту девушку. У нее дрожат губы. Вот только не знаю, что она скажет, когда почувствует, что от вас еще и до сих пор очень водкой несет. Сколько вы выпили? Если хотите поцеловать, то уж целуйте в руку, скажет… (Поцеловала его.) Прощайте! (И исчезла, растаяла в предрассветной мгле, оставив на небритой щеке теплую влагу. И еще как будто бы музыку. Да, музыку. Слышанную когда-то давно. Когда? Где? Он слышит далекую музыку и пение слева.)
М у з ы к а н т. Ах вот что! Sérénade de Gounod. (Когда-то, еще маленькому, пела мать.) Ха-ха-ха! (Почему именно эту наивно-сентиментальную серенаду, совершенно противоположную осенней ночи, этой страшной реальности.)
(Он старается схватить мелодию на дудке, но сбивается. Спазмы не дают. Корчится — так хочется плакать. Чтобы избежать этого, он пытается шутить.) Какие сантименты! (И, скорчившись от спазм и холода, добавляет.) И какая ирония! Водки!
И рано на рассвете, когда такой крепкий сон и все спали, М а к л е н а встретилась с паном З б р о ж е к о м. На дорожке, что от его дома до ворот. Вот они подошли друг к другу. Молчат.
З б р о ж е к (глухо, но иронически). Кто же из нас первый скажет «добрый день»?
М а к л е н а (тоном ответа на приветствие). Пан уже сказал «добрый день».
З б р о ж е к. По-моему, первым должен здороваться наемник.
М а к л е н а. Я пану уже ответила.
З б р о ж е к. Паненка отвечает так, будто она вышла на дуэль.
М а к л е н а. А что такое дуэль?
З б р о ж е к. Это раньше если один другого оскорбил, то рубились или стрелялись. Только не за деньги, а как равный с равным.
М а к л е н а. Пану ведь за это заплатят больше, чем пан мне. Верно, тысячи?
З б р о ж е к. Га… (Рассматривая Маклену.) Так сколько же в самом деле паненке лет?
М а к л е н а. Тринадцатый. Я вчера сказала.
З б р о ж е к. О, паненка далеко пойдет.
М а к л е н а. Да. Я пойду в революционеры.
З б р о ж е к. На мои деньги?
М а к л е н а. Нет-нет!
З б р о ж е к. Как же нет! Значит — на мои! (Цинично.) Ну что ж, я даже принес для этого пистолет.
М а к л е н а. Давайте!
З б р о ж е к. Он уже заряжен. Только нацелиться и нажать вот на эту собачку. Паненка говорит, что умеет.
М а к л е н а. Да. (Берет револьвер.)
З б р о ж е к (торопливо). Ну вот… Теперь я стану вот здесь на дорожке, а паненка (оглянулся и почти шепотом) пусть стреляет. Только в шею. А потом — в революционеры! (Незаметно вынул часы и деньги и крепко сжал в руке, потому что она дрожит.) Обязательно в шею! Ну?.. Теперь (закрыл глаза) скорей! Скорей!
М а к л е н а (обошла вокруг и стала перед ним). А деньги?
З б р о ж е к. Деньги потом… когда убьешь… в кармане.
М а к л е н а. Нет! Деньги пусть пан сейчас даст.
З б р о ж е к (отступив). А если паненка возьмет и убежит (насмешливо) в революционеры?
М а к л е н а. Пусть пан положит их рядом на землю!
З б р о ж е к. На землю? Можно… Черт — бог! Она далеко пойдет!
М а к л е н а. И пусть пан пересчитает, чтобы я видела.
З б р о ж е к. Скорей! Увидят!
М а к л е н а. Пусть видят!
З б р о ж е к (торопливо считает деньги). Гм, вот… Сто злотых, двести пятьдесят… А вот бумажки помельче…
М а к л е н а. Сколько же там?
З б р о ж е к. Я сам не вижу. Темно. Но, кажется, все.
М а к л е н а. Ну так пусть пан подождет, пока ему станет светло.
Зброжек, плутуя, считает.
(Маклена подошла, смотрит. Проверяет глазами.) Здесь, кажется, не хватает ста злотых.
З б р о ж е к (бормочет). Только ста злотых. Маклер и меня надул. Но… но пистолет, говорит он, стоит денег… Больше ста злотых. Ей-богу, больше! Пистолет!