К о п ы с т к а. Да как тебе сказать… Выходит инцидент.
С м ы к. Что именно? Кто?
П а р а с к а. Так кто же, как не дед Онисько, Годованый… Вишь, досадно стало, что мой рыжий…
К о п ы с т к а. Да цыть!
Д е д Ю х ы м (отозвался эхом). «Моя мила, чтоб ты воза не побила».
К о п ы с т к а. Поприходил тут неорганизованный лимент и за пазухой свою резолюцию держит…
С м ы к. Какую это резолюцию? В циркуляре написано: кто будет недоволен, пусть о своем недовольстве напишет в уездную комиссию, а там рассудят…
Г о д о в а н ы й. А мы, народ, знаем, что в циркуляре обратное написано. Вот мы, народ, и спрашиваем: как это так, позвольте? Пишется, чтоб брали церковное злато серебро с позволения народного, а вы как берете?
К р и к и:
— Кто вам позволил?
— Сказано, чтоб на общих собраниях!..
— Пишется, чтоб весь народ проголосовал, а вы сами?
С м ы к. Кто нам позволил? (Кликнул.) Стоножкин Василько! Иди-ка сюда, Вася! (А сам Копыстке.) На, Мусий, подержишь, пока мы им протокол прочитаем…
Словно молния у всех в глазах блеснула, когда увидели, что Смык передал Копыстке церковные вещи, обернутые в голубую ткань.
К о п ы с т к а (заметив этот блеск и движение). Не горячись, Сергей! Слышишь?
С м ы к. Не боюсь, потому что имеем право!.. (Вынул протокол.) Товарищ Вася! Прошу вас прочитать.
В а с я (начал читать). «Протокол беднейших граждан слободки Рыбальчанской. Слушали и постановили мы третьего марта тысяча девятьсот двадцать третьего года, что, действительно, как нельзя лучше придумали товарищи из центра, чтоб забрать из церквей серебро-золото и превратить в хлеб голодным, которые у нас действительно пухнут и мрут без всякого соблюдения статистики».
Г и р я. А сколько вас подписалось?
Г о л о с. Сколько вас душ?
К о п ы с т к а. Девяносто семь!
С м ы к. Всех, кто имеет право голоса в нашей слободке, сто восемьдесят девять. Нас подписалось девяносто семь. Кого больше? Имеем право!.. Так не крутите, все равно по-своему не выкрутите!..
Г и р я. А кто подписал протокол?
С м ы к. Не вам спрашивать, да уж прочитай им, Вася, чтоб не крутили! Прочти всех… Кто там? Ну?
В а с я. Подписались серебро-золото церковное забирать (читает): «Смык Серега, Копыстка Мусий и Прасковья…».
П е р в ы й г о л о с. И сюда вскочила.
В т о р о й г о л о с. А как же! Без нее и пасха не посвятится.
В а с я (читает). «Рогачка Василий, Клименко Захар, Барило Свирид, Золото Моисей, Стоножка Иван…»
Г и р я. Не верю.
С м ы к. Что?
Г и р я. Не верю! Вы многих без спросу вписали.
С м ы к. Кого, например?
Г и р я. Да хоть бы и Стоножку Ивана… Да мало ли таких, что не хотели, а вы их повписали, чтобы этим незаконным протоколом людей дурить.
С м ы к (усмехнулся). А ну, спроси, вон Стоножка Иван стоит, спроси его!..
К о п ы с т к а (Стоножке). Слышите, сваток? Ха-ха-ха! Да на таких, как сваток Иван Стоножка, весь этот протокол, мало протокол — вся Советская власть держится…
Г и р я (Стоножке). Скажи, Иван, всенародно, ты по доброй воле подписывался? Ты соглашаешься, чтоб у нас забрали чашу и крест?..
К о п ы с т к а. Скажите ему, сваток!.. Посадите его в лужу! А ну?
Все обернулись к Ивану Стоножке. Он промолвил тихо и хрипло, помертвевшим языком:
— Я не по доброй воле подписывался… Я за то, чтоб не отдавать чашу и крест…
Г и р я (блеснул злым смешком). Слышали?
Г о д о в а н ы й. Вот так они дурят нашего брата — народ!
Д е д с п а л к о й. Вот так, чтоб вы знали!..
И з т о л п ы:
— Га?
— Га-га?
— Ага!
— Ага-га!
Копыстка даже побледнел. Посмотрел на Стоножку, хотел что-то сказать, да только крякнул:
— Кто б мог знать, что такой инцидент случится!
У Васи задрожали губы, запрыгала бумага в руках:
— Батя!.. Вы же, батя, согласились, а я… за вас, за неграмотного, расписался. (Всем.) Батя подписались!..
Стоножка зашатался и что-то зашептал, словно хотел словами подпереть себя, чтоб не упасть:
— Какая же мы власть, если кости по дорогам, земля пухнет и весь свет шатается, клонится — не удержишься… Никак не удержишься… (Закачался, упал бы, если бы не Ганна.)
С м ы к (Васе — даже голос дрогнул). Вычеркни!.. Девяносто шесть… Читай, кто там дальше.