Д в а г о л о с а:
— Вычеркните и меня!..
— И меня, Драча Никиту…
Г о д о в а н ы й. Граждане-народ! Протокол весь чисто фальшивый… Выписывайтесь!
З л о й г о л о с. Выписывайтесь! Выписывайтесь!
Д е д Ю х ы м (протиснулся сквозь толпу). Пропустите, говорю!.. Имею что-то сказать — вот, слушайте!.. А ну, послушайте! (Выступил вперед, скинул шапку, оперся о палку и начал.) Вот так же вот было, точь-в-точь так, когда мы на Шипке стояли… Вот вспоминаю… Три недели без харча, еще и лихоманка — кое-кто из солдат и на ногах не держался. И вот, представьте вы себе, — генерал-лейтенант Скобелев подъезжает, ну вот так, как до соломы: «Здорово, дети мои, орлы!..» Видит — некоторые солдаты на ногах не стоят… да и заплакал. «Дисьвительно, говорит… (После паузы.) Да не робей, говорит, дети, — богу молитва, а церкви служба… даром не пропадет!..»
Г о д о в а н ы й. Сущая правда, старик! Рассказывай — говори! Говори!
Д е д Ю х ы м. И не пропала! Не пропала, говорю, потому дисьвительно пришла Советская власть, которая за нашего брата стала и стоит… И до судного дня стоять будет… (Обернулся к сыну. Задрожала седая голова.) А ты, сын, что ты ей сейчас натворил?.. Выходит, вроде как к туркам перекинулся? Ай-ай-ай! (Васе.) Впиши меня в протокол… заместо твоего отца!.. И чтоб дисьвительно было!..
И з т о л п ы г о л о с а:
— Впишите и меня!..
— И меня, Кондрата Хурса!
— Сироту Юхыма!
С м ы к. Впиши!.. (Взял у Васи протокол, свернул его.) Было и есть — девяносто семь!
К о п ы с т к а (в сторону Гири и Годованого). Вот вам и резолюция!
Тут дед с палкой чуть не вцепился в деда Юхыма:
— А на том свете?.. На том свете что тебе скажут за крест и чашу? Куда тебя за них посадят, а?..
Д е д Ю х ы м. Куда б ни посадили, только б не с тобой… Так и бога буду просить: хоть в пекло, только не с тобой. (Прочь отошел, суровый, спокойный.)
Д е д с п а л к о й (заверещал ему вслед). А ты думал, в рай?.. В пекло попадешь, чтоб ты знал! В пекло!
Д е д Ю х ы м (обернулся, посмотрел на всех). Солдат пекла не боится!..
Г и р я. Довольно свары, граждане! Не надо больше ни драк, ни крови, и так уже земля наша вся в сукровице… Лучше попросим товарищей, а наших соседей и братьев… На колени станем… (Протягивает руки.) Молим вас, Сергея и Мусия, и вас, дед Юхым, вы же самый старый в нашей слободке человек… молим — поставьте чашу и крест, положите на божий трон!.. Не глумитесь!..
М о н а ш к и (как тени склонились). Молим вас, православные… Взываем к вам с мольбой…
Склонились и те, кто рядом стояли. Еще большей показалась на заднем плане понурая и грозная фигура глухонемого.
С м ы к. А ты, Гнат, не издевайся над темным людом! Кого дуришь? Кому глаза замазываешь?
Г и р я. Сам же ты когда-то в церковь ходил, на клиросе пел, и люди тебя за это уважали. Коли теперь не веришь, так не мешай другому, не преграждай ему дороги к богу…
С м ы к. Был и я темным, да, спасибо революции, прозрел… Увидел, что вера — тюрьма, а попы — это ее сторожа… Вот и говорю.
Г и р я. Умоляем, положите святыню, потому ей, сердешной, больно в немытых, может, и грешных руках… Она же… отцовскими и нашими молитвами покрыта, она слезами нашими полита… (Упал на колени и запел.) «Взбранней воеводе, победительная».
К нему присоединились монашки.
З л о й г о л о с. Не измывайся, собака!.. Люди же тебя просят, не звери!
Г и р я. Молю!
К р и к и:
— Хлеб вывезли!
— Скотину забрали!
— Овец, вороного коня…
— Уток, гусей, полотна, а теперь и святыню берут…
— Да что же это делается?
С м ы к. Почему, когда царям нужно было воевать, так из церквей брали золото, колокола, а если мы за кусок хлеба воюем, за свою власть, так уж и грех? Граждане! Прошу вас циркулярно разойтись!.. (Комиссии.) Идем!
Пошел было, за ним двинулась и комиссия. А тут злой до дикости голос:
— Люди добрые, защитите святыню!.. Спасайте! Спасайте, кто в господа бога верует!..
Гиря подтолкнул Лариона. Глухонемой двинулся, наклонив голову, наперерез комиссии. Ощерил зубы. Грозно замычал. Внезапно, одним движением, вырвал у Копыстки церковные вещи, плечом откинул Смыка и еще кого-то. От его животного, дикого рева отпрянули, расступились все. Приоткрыв ворота, положил где-то вещи, вышел, закрыл ворота и стал перед ними, темный, грозный, ощеренный. Бросились к нему Смык и Копыстка: