— Отдай, Ларивон!
— Слышишь ты?.. Отдай, браток…
Ларион замахнулся дубиной — засвистело в воздухе. Пришлось отойти.
Г и р я. Не трогайте его, не трогайте! Это же бог его с неба вразумил и силой своей осиял… (Всем.) Чудо явил!..
С м ы к. Знаем, кто вразумил!
К о п ы с т к а. Вразумили его тут, на земле! (Лариону.) Эх ты, темнота, темнота, браток! Кого ты послушал, подумай!..
Г о д о в а н ы й. Да разве может он человечье слово понять или человека послушаться, если он отроду глухой и немой, граждане? Это не иначе как чудо господне, граждане!
Д е д с п а л к о й. Конечно, чудо! Только бога он может услышать, только бога, чтоб ты знал.
К о п ы с т к а. Услышит он и нас, грешных. (Лариону.) Слушай, браток (мимикой и знаками), вот слушай: видишь, кругом опухшие, есть хотят — как хотят! Приходят к нему (показывают на Гирю), просят, падают. Дай-дай! Ворота заперты, собаки гав-гав — не дает!..
Г и р я. Душу бы отдал! Забрали! Нету!
С м ы к. Души у тебя нет и не было, а хлеб еще есть!
Г и р я. Нету!
С м ы к. Есть!
К о п ы с т к а (Лариону). Помирают, браток, сам же ты видел такие инциденты. И там помирают. И везде помирают. Никто даром хлеба не дает. Говорят — дай монеты, круглые, блестящие. А денег нет — и у тебя и у меня… А из чаши и креста Советская власть выкует деньги!.. Вот-вот! Деньги, браток!
Г о д о в а н ы й. Зубы!
К о п ы с т к а. Что?
Г о д о в а н ы й, д е д с п а л к о й, м о н а ш к и:
— Комиссарам зубы!
— Кольца!
— Перстни!
К о п ы с т к а, П а р а с к а, С м ы к:
— Деньги на хлеб!
К о п ы с т к а. Бедному классу — тебе, братуха, мне и всем — за золотую чашу и крест хлеба, браток, привезут. Понял теперь? Вот-вот… Привезут! Вон-вон с той стороны, по той дороге, из города… Брат-брат, как заскрипят возы! А то и машиной, автомобилем. Видел? Чох-чох…
Должно быть, надежда замаячила у каждого, потому что головы всех в толпе повернулись в ту сторону. Взглянул туда и Ларион.
Г о д о в а н ы й (иронически). Посмотрите, граждане, посмотрите! Вон-вон идет их главный комиссар — голодная смерть! Ага! Разве не слышите — ребрами тарахтит?.. Посмотрите, как говорится, пожалуйста…
В толпе движение. Глаза затуманились страхом.
Что же вы все отворачиваетесь? Ха-ха! То-то оно и есть! Не привезут! Потому что никогда еще к нам ничего не привозили — только увозили. Да-да! Птица разлетелась — подумайте. Ворон не стало!..
К о п ы с т к а (подошел ближе к Лариону). Голодной смерти крестом не отгонишь, только хлебом… Все равно — без чаши, без причастия народ умирает… На черта оно? Отдай, Ларион!.. Ну, голубчик?
Озверел снова Ларион, замахнулся дубиной. Копыстка отскочил:
— Эх ты, темная сила!
С м ы к. Отойди, Мусий!.. Его уже просветили и осияли… (Тихонько вынул револьвер.) Теперь только это и поможет…
К о п ы с т к а. Ты сдурел! Они только этого и ждут… Брось! Спрячь!.. (И, прикрыв своей рукой револьвер, вцепился в руки Смыка.)
С м ы к. Пусти! Если отдам ценности — отдам все! Либо теперь, либо… Пусти, говорю!
П а р а с к а (заметила, что беда). Стойте, люди, стойте! (Схватила Орину за рукав, вывела вперед.) Идем, Орина, Ларивон нас не ударит… Ганна, Явдоха, чего стоите? Идемте, женщины! Возьмем у него чашу и крест! Он нам отдаст, вот ей-богу… (Монашкам.) А вы, воронье, цыть! (Женщинам.) Ну?
Женщины двинулись, однако дальше не пошли. Одна Орина заковыляла, бессмысленно бормоча:
— Конечно, пойдем!.. Идем-идем… Только не домой пойдем. За чашей пойдем!..
П а р а с к а. Стой, Ларивон, голубчик, стой!
О р и н а. Так стой же! Стой, стой! Родненький, стой!
Стал Ларион. Дубину опустил. Смотрит.
П а р а с к а. Я тебе еще раз грязную рубашку выстираю… Трижды выстираю, только ты не дерись…
Ощерился на нее Ларион, похоже, усмехнулся. А Параска так и засветилась радостью:
— Вишь не забыл, как я ему когда-то рубашку выстирала.
О р и н а. Знамо, не забыл, мой родненький. Кто ж, как не я, над его калечеством сжалилась и во ржи с ним немножко полежала. Пусть бог простит, немножко полежала… Родненький мой! Не забыл, не забыл…