Только Г у с к а на порог, а его уже криком покрыли:
— Папенька, няня приехала!
— Приехала няня, папенька!
— Ой, приехала!..
— Приехала, ой!..
И в д я (сюрпризом выскочила). Не приехала — пришла, голубь мой иорданский, прилетела на своих сердечных ножках. Сорок семь верст, как пчелочка, летела и ни разу не села, — хоть какая нужда была, а не села, чтобы только поскорей прийти, чтобы сказать — здравствуйте, мой голубь, Савватий Савельевич!
Но встреча эта не произвела на Гуску никакого впечатления Он будто и не слышал ни крика, ни приветствий. Задумчивый, рассеянный и действительно сам не свой молча прошел он к столу и тяжело сел, как мешком накрыв всех тишиной. Как из гроба жене подал:
— Сколько у нас всего дочерей?
Секлетея Семеновна, предчувствуя беду, промолчала.
Г у с к а (после паузы). Спросили, сколько детей? Семь дочерей, говорю. Перечислите! Перечислил — шесть вышло…
С е к л е т е я С е м е н о в н а. Как же так, Саввасик, коли семь. Устенька, Настенька, Пистенька, Христенька, Хростенька, Анисенька, Ахтисенька.
Г у с к а (глядя в одну точку). Так и я начал. А они мне: дочери у вас взрослые? Девицы? Полноправные гражданки? А вы их уменьшаете? Принижаете? Укорачиваете? Пожалуйста, полными именами! Как полные имена ваших дочерей?
С е к л е т е я С е м е н о в н а (испуганно). Устя, Настя, Пистя, Христя…
Г у с к а (вскрикнул). Погибну, а так своих дочерей не называл и не назову-с! Мужичек из них, как хотите, не сделаю, секретно подумал я и начал: Устинья, говорю, Настасия… (Жене.) Вот говори теперь дальше ты!
С е к л е т е я С е м е н о в н а. Устиния, Настасия, Пистимия…
Г у с к а (угрюмо поправил). Евпистимия…
С е к л е т е я С е м е н о в н а. Евпистимия, Евхристимия…
Г у с к а (поправил). Христиния!
С е к л е т е я С е м е н о в н а. Христиния, Хростиния…
Г у с к а. Евфросиния!
С е к л е т е я С е м е н о в н а. Евхросиния. Да мы же никогда, Саввасик, их так не называли.
Г у с к а. А теперь надо, потому, как я заметил, от нас теперь хотят отобрать наши церковные имена и всех нас на Роз и Карлов хотят обернуть. Надо беречь! Святыни-с! Христиния, Евфросиния, а дальше?
С е к л е т е я С е м е н о в н а (взмокла). Христиния, Евхросиния, Анисень… Анисиния…
Г у с к а (поправил). Анисия!
С е к л е т е я С е м е н о в н а (беспомощно кончила). И Анисия.
Г у с к а (мрачно). Шесть. Где же седьмая? Седьмая где?
Принялась бедная Секлетея Семеновна вспоминать. Ивдя, дочери тоже на пальцах считают, а не вспомнят. И вот Гуска еще более многозначительным тоном:
— Вот так и я вспоминал, на пальцах считал… И не вспомнил. (Многозначительно.) Обратили внимание-с! (После паузы.) Подождите, говорю, я сейчас… (После паузы.) Революция, говорит, не может ждать, не задерживайте нас! Так и зарегистрировал шесть. Только домой возвращаюсь, у самой церкви вспомнил: Ахтисенька-то — ведь это Феоктиста!
В с е (зашептали). Феоктиста, Феоктиста, Феоктиста.
С е к л е т е я С е м е н о в н а. Что же теперь будет, Саввасик?
Г у с к а. Не знаю, но внимание, заметил, обратили-с… Полагаю, надо ждать потрясения, то есть обыска в доме…
С е к л е т е я С е м е н о в н а (с ужасом). Будут искать Ахтисеньку?
Г у с к а. Дура! На что она им? Будут искать то, что мы спрятали от них, понимаешь? Хотя постой! Возможно, и Ахтисеньку теперь небезопасно на легальном положении держать. Увидят — непременно спросят, почему семь, а не шесть, согласно регистрации? (Замер на стуле.) Ужас! А все ты (жене) виновата! Семь штук навела… Семь девок в доме! Помни теперь их! Регистрируй!
С е к л е т е я С е м е н о в н а. Разве одна я, Саввасик! И ты виноват. Пусть бог посылает, говорил.
Г у с к а. Я за сыном гнался, дочковал! Я сына хотел. (И вновь замер. И все замерли, подавленные таким событием.)