А х т и с е н ь к а (Пьеру). Это папенькин и мой самый любимый романс.
Устенька, Настенька, Пистенька, Хростенька, Анисенька — все, кроме молчальницы Христеньки, ревниво, наперебой:
— И мой!
— Врешь, мой первый!
— Мой! Мне он первой понравился!
— Мне!
Г у с к а. Настенька! Ахтисенька! Спойте-ка его осторожненько, тихонько, чтобы все это еще лучшим показалось!..
Н а с т е н ь к а. Без аккомпанемента не выйдет так, папенька!
Г у с к а. Можно немножко и с аккомпанементом. Разрешаю. Только тихонько, конфиденциально!
Дочери обрадовались.
А ставни, между прочим, закройте!
С е к л е т е я С е м е н о в н а. Темно же будет, Саввасик!
Г у с к а. Зато безопаснее. Можно будет свечку зажечь. Даже две. Разрешаю. Пусть в самом деле будто вечер будет, за окном заря — старорежимная хорошая заря. Пьер-с, а?
Тем временем дочери закрыли ставни, Секлетея Семеновна достала пару припрятанных свечей. Ивдя зажгла. После этого все вместе отодвинули старый шкаф и:
— Тсс! Тсс!
Вытащили из угла спрятанную фисгармонию. Хростенька села, замолола ножками. Настенька и Ахтисенька ангелочками по бокам стали. Хростенька заиграла, Настенька и Ахтисенька запели:
Г у с к а (растроганный). Какая ароматная, какая сладкая жизнь была! Рождество, кутья, колбаса. Помните, Пьерик, какая колбаса была! Малороссийская!
К о н д р а т е н к о. Украинская, Савватий Савельевич!
Г у с к а. Только малороссийская-с! При ихней Украине такой колбасы нет и не будет-с! Принесут из кладовой, а она вся в смальце. Начнут жарить, а от нее шшш, аромат, так что апостолы на небе облизываются. Именины! Девять именин я справлял, Пьер. Да каких! Соседи, возвращаясь, всю ночь, бывало, блуждают, дороги домой не могут найти. А помнишь, Секлеся, как однажды, на именинах Ахтисеньки, Тулумбас с Туболей из-за Глинки поссорились, а?
С е к л е т е я С е м е н о в н а (Пьеру). Тулумбас говорит, что Глинка лучше, а Туболя кричит, что — не Глинка.
Н а с т е н ь к а. А что Присовский, маменька, за Присовского стоял Туболя. А когда возвращались домой, стали на улице на колени…
Устенька, Пистенька, Хростенька, Анисенька, каждая, Пьеру:
— Туболя стоял на сухом. Присовский! — кричит.
— А Тулумбас…
— В луже, на коленях, кричит…
— Поклоняюсь великому гению!..
Христенька не выдержала. Перебила. Пальчиком в воздухе чирк-чирк.
С е с т р ы (прочитали). «Глинке, кричит!»
А х т и с е н ь к а (Христеньке, ревниво). Не задавайся, ведь Пьер уже знает, что ты обреклась. И вообще — если молчишь, так молчи!
Х р и с т е н ь к а (чирк-чирк). Идиотка!
Г у с к а (весь в воспоминаниях, еще более растроган). Музыкальные люди! Музыкальные оба-с! Жизнь была. Даже в пост, в великий перед пасхой пост, нам во сто раз вкуснее жилось, чем теперь на первое ихнее мая. Бывало, на поклонах в соборе стоишь, а уж тебе в воздухе пасхой пахнет. Мечтаешь и ждешь. Верба зеленеет. Вербное воскресенье. С заутрени приходишь со свяченой вербой. (Дочерям.) Помните, Устенька, Настенька, Пистенька, Христенька, Анисенька, вербу?
Дочери, вспомнив, головками закивали, засмеялись, одна за другую попрятались.
Г у с к а (будто в самом деле со свяченой вербой). Верба бьет, не я бью. Через неделю пасха!..
Дочери, как будто и в самом, деле маленькие, в кроватках ручками позакрывались, одеяльца на себя натягивают:
— Ой, папенька! Ой! ой!..
Г у с к а (в воспоминаниях). Потом чистый четверг. Страсти. Свечей, свечей!.. Каждый со свечой. У меня же семь горело в ряд. (Показал на дочерей.)
Они и это вспомнили, стали все в ряд, каждая будто со свечкой. Гуска запел. Дочери подхватили. Хростенька на фисгармонии подыграла:
— «Слава долготерпению твоему, господи…»
Стоишь, а в воздухе еще сильней пасха пахнет, потому что дома уже пекут куличи, да какие!