Г у с к а (передразнил). Ей приснился сон! А нельзя ли без снов? Тридцатый стукнул в голову. Пора, я думаю!
С е к л е т е я С е м е н о в н а. А может, Саввасик, ей такой приснился сон, что нельзя нам, нельзя сверлить дырочку!
Г у с к а (подумал. После паузы, Устеньке). Говори, какой!
У с т е н ь к а. Будто церковка. Горит свечечка. И будто наш диакон, отец Христофор, ходит по церковке с гусаком под полой. Как вдруг что-то в алтаре бу-бух! Смотрю — отец Христофор наземь гу-гух! А гусак будто ко мне. Смотрю, а это уже не гусак, а белый, белый лебедь и прямо ко мне будто плывет…
И в д я. А хороший сон, голубка! (Секлетее Семеновне.) Это беспременно к венчанью ей, моя голубица. Лебедь — это жених, идет уже к ней, где-то близко… Белый жених…
С е к л е т е я С е м е н о в н а (шепнула Устеньке на ухо). Кондратенко Пьер!..
И в д я. А отец Христофор повенчает.
Г у с к а. Как бы наоборот не вышло. Как бы вместо белого вот этот (на дверь) не приплыл да не бухнул из пушки. Агент из гранчеки, слышали? А отец Христофор похоронит. Обязательно надо просверлить! (Вновь принялся сверлить.)
Секлетея Семеновна и Устенька схватились за сердце.
Тут вбежала П и с т е н ь к а:
— Ивденька, маменька! Сон!..
Г у с к а (опять испугался). Фу-у! Как из пушки — сон! Нельзя потише?..
И в д я (шепотом). Папенька, Савватий Савельевич, голубь наш иорданский, пробивает к агенту дырочку…
Г у с к а (Пистеньке). Говори, какой. Только вкратце!
П и с т е н ь к а. Будто революция кончилась. И вот стало тихо-тихо, как когда-то. И вот ночь. Все спят, одна я не сплю. И вот будто слышу — подъезжает кто-то к нашим дверям. Лошадь дышит. Посмотрела в окно — кто-то в студенческой фуражке…
У с т е н ь к а. Пьер Кондратенко, думаешь? Он уже мне первой приснился.
П и с т е н ь к а (глазом огрызнулась). Сердце вдруг: приехал и как раз за тобой, Пистенька, чтобы украсть и без благословения повенчаться в церковке на кладбище… А-ах! Я бы их революцию на кусочки порвала и ногами потоптала. Вот так! Вот так! (Разорвала платочек, ножкой топнула туп-туп.)
Гуска замахал руками. Зашипел. Зашипела и Ивдя. Зашипели страшно:
— Тссс… (Показали на дверь.)
Г у с к а. Революция — не платок, дуреха, ее не порвешь. А платок — не революция, идиотка, а ты его рвешь. Двадцать седьмой, кажется, в голову ударил. Пора уже, я думаю! (Ивде.) Послушай!..
И в д я (припала опять ухом, как доктор, к груди). Тссс! Сердце-то как бьется у него. Однако спит.
Гуска опять приставил буравчик. Секлетея Семеновна и дочери еще сильнее схватились за сердце.
Вбежала Н а с т е н ь к а:
— Боже, неужто еще не?..
Г у с к а (чуть не упал). Что?
Н а с т е н ь к а. Не пробили дырочки?
Г у с к а. А… что?
Н а с т е н ь к а. Да это мне приснилось. Будто не то вы, папенька, не то Пьер Кондратенко мимо меня шел, не касаясь даже пола ногами, будто на крыльях, и буравчик в руках. Меня сразу бах в сердце предчувствие: это дверь… Папенька, нет, Пьер! — спрашиваю. — Да! Дверь… И прошел. Слышу. Трись-трись… Боже! Неужели уже?
Г у с к а. Ну?
Н а с т е н ь к а. Вскрикнула я… и проснулась.
Г у с к а. Вскрикнула! Проснулась! Не могла подождать, чтобы доснилось. Не могла до конца. А кажется, и пора. Двадцать девятый ударил в голову… (Приставил буравчик к двери. Только в сердцах собрался крутнуть, только дочери и Секлетея Семеновна за сердце схватились…)
А тут Х р и с т е н ь к у словно ветром принесло. Пальчиком в воздухе чирк-чирк:
— Сон. (Прочитали.)
Г у с к а. И у этой сон!
Х р и с т е н ь к а (чирк-чирк, сестры прочитали). Будто ночью. Две свечки. Дверь эта и не эта. На двери чья-то рука пишет: мани, факел, фарес…
Г у с к а. Кому?
Х р и с т е н ь к а (пальчиком). Тому, кто разлучит, Христенька, нас, — пишет в студенческом обшлаге рука…
Г у с к а. Фу-у! Говорят — кто молчит, тот двоих научит. Ничего подобного-с! — Вот (на Христеньку) третий год молчит — и наоборот — сам из-за нее идиотом делаюсь. А уж пора бы! По глазам видно, что двадцать пятый стукнул…
В пятый раз приставляет буравчик. Только собрался с силами, только дочери и Секлетея Семеновна за сердце схватились…