Да от них не водкой, а как дважды два — контрой несет.
С т а р и к. Это они умеют так пить. Не наш брат. (Понюхал табачку, взял под руку Гуску.) Ну, идем, гражданин, или как вас теперь! (Повел Гуску.)
Г у с к а (повис на его руках. Загробным голосом). Вот так погиб Гуска! Его величество Гуска-с!
Из кустов вдруг появилась И в д я. С другой стороны — У с т е н ь к а, Н а с т е н ь к а, П и с т е н ь к а.
И в д я (крестясь). Свят-свят-свят!.. Заснула, а гром как грянет. Да куда вы?
Х р и с т е н ь к а. Нас берут в милицию, няня, Устенька, Настенька, Пистенька!
А н и с е н ь к а. В грамчеку берут!
Н а с т е н ь к а. Неужто национализировали? Возьмите и меня!
Р ы ж и й. Да их тут целая прорва!.. Куда мы их?..
С т а р и к. Да уж как-нибудь рассадим. Пусть идут!
И в д я (затряслась, закрестилась). Святой Аника-воин и с ним три зверя божии, молю, умоляю вас…
Р ы ж и й (ей). Ну, пускай господа, а ты-то, кажется, старая крестьянская женщина и до Христа допилась. Абсолютно стыдно на вас смотреть. Не люди, а микроорганизмы!
Пошли. Дождь перестал. Где-то еще кричала, блуждая, А х т и с е н ь к а: «Ой, Пьер-эсер, где вы?» Словно в ответ ей, заквакала одинокая лягушка.
З а н а в е с.
Перевод П. Зенкевича и С. Свободиной.
НАРОДНЫЙ МАЛАХИЙ
(Трагедийное)
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Заплакала, затужила в своем доме (на Мещанской улице, № 37) мадам С т а к а н ч и х а Т а р а с о в н а:
— Ой, кто скажет, кто ж расскажет, ты ли, дочка, ты ли, птичка, или ты, матерь божия, куда, в какую сторону он убегает и на кого же меня, бедную, поки-да-а-ет?..
Повесила нос канарейка в клетке. Посмутнел образ божьей матери. Молчат. Только д о ч к а с р е д н я я подле матери увивается:
— Маменька!
— Не перебивай!
— Выпейте, родимая…
— Чего?
— Валерьяновых капель.
— Прочь! Разве можно такую драму в сердце валерьянкой остановить?.. Дай мне яду!
— Сели бы вы лучше прочь от окна, что ли.
— А что?
— Да люди под окнами ходят…
— Толченого стекла дай, я отравлюсь!..
— Соседи же видят и слышат.
— Пусть видят! Пусть слышат! Если друзья — пусть пожалеют, если враги — пусть возрадуются, что драма такая у нас в доме, что муж мой законный убега-а-ет…
Вошла с т а р ш а я д о ч ь. Средняя к ней:
— Позвали крестного?
— Идут.
Т а р а с о в н а (так и бросилась). Где он? Далеко?
— Сейчас войдут.
— Где, спрашиваю?
— Говорю же вам, маменька, — сейчас… Забежали в одно место, ослабли на желудок…
Т а р а с о в н а (утерлась). Ах, господи; так бы и сказала сразу. Да прибрано ли там?
— Я мыла вчера.
С р е д н я я (старшей). Ты ведь сказала крестному, что папенька побежал уже за паспортом?
— А как же.
— А он что?
— Сказали, что уже знают об этом.
Т а р а с о в н а. А басов из церкви покликала?
— Любуня же побежала.
— А водки басам?
— Она и водки купит.
— Поди же, дочка, нарежь-ка помельче лучку, редьки, постным маслицем смажь на закуску людям.
С т а р ш а я (так и фыркнула). Все я да я! И за крестным, и за басами, и лук кроши. А она стоит, сложивши ручки…
С р е д н я я. А кто цветы полил, как не я? А кто с валерьянкой, как не я? Ослепла?
Ущипнули друг друга, незаметно от матери.
— Ой!
— Ой-ой!
Т а р а с о в н а. Ой, помру я и еще раз помру с такими дочками; без того уж темно в глазах и солнце сделалось черным, а они еще горя прибавляют… Дайте мне карты! Еще раз брошу на него… Еще один раз — и будет. (Разложила карты. Глянула. За сердце взялась.) Ой, опять дорога раскладывается!..
Д о ч к и. Да неужели же, неужели, милая маменька?
— Ослепла? — Видишь, шестерка червей.
А у Тарасовны ужас в глазах, глубокий, мистический:
— Гадаю, гадаю, и все вот эта карта… А тут еще и сон: дорога в поле и месяц щербатый, страсть какой грустный, какой бледный… Точно бежит, катится за землю. А я стою на дороге, как тень одинокая… Это ж отец наш тот месяц, чует душенька — сбежит он, поко-отится, пропадет в дороженьке…