Т а р а с о в н а. А больше всего меня — и за что? За что?
Д о ч к и (как горохом). А вот так…
— Не перебивай!
— …убили начальника почты…
Т а р а с о в н а. Молчи! А вот как убили начальника почты, мой Маласик затрясся, задрожал и замуровался в чулане…
С о с е д и. А? Что?
Д о ч к и. Папенька…
— Замуровался…
— …а двери замазали.
Т а р а с о в н а. Два года высидел.
С о с е д и (даже повставали). Да что вы говорите?
— Два года в чулане?
Т а р а с о в н а. Вы только подумайте, какая была мука молчать… Молчала я, и они молчали, точно воды в рот набрали.
С о с е д и (переглянувшись). Выходит, значит, что Малахий Минович и не ездил, как говорили, в деревню к брату?
— Нет, нет… Лишь теперь откроюсь, соседушки, лишь теперь всю правду скажу…
— И не служил там?
— Нет и еще раз нет! Только бог знал, что Маласик замурованный сидит, только бог, да я, да еще девочки, да еще кум…
С о с е д и (досадно стало, что как же это они раньше не дознались). И кто бы мог предположить!.. Вот драма… То-то нам слышалось по ночам… Да куда же он, простите за выражение, за большим и за маленьким ходил?
С р е д н я я. В окошечко.
Т а р а с о в н а. Цыц! В потайное окошечко, в горшочек…
С о с е д и. Это в тот облупленный?
Т а р а с о в н а. В тот самый… Еще как Любуней беременная была, купила.
С о с е д и (пожали плечами). Гм… То-то по утрам смотришь.
— Горшок на заборе… А и невдомек, что это Малахий Минович в чулане замурованный…
— Сидит…
Т а р а с о в н а. И только как настала нэпа… Помните, соседушки, куму позволили иконами торговать?
— А как же! Впервые за всю революцию ладана купили.
С р е д н я я. Лишь тогда папочка размуровался…
Т а р а с о в н а. Цыц! Уж лучше бы он замурованный весь век сидел, чем теперь, книжек большевицких начитавшись, из дому удирает…
Тут вбежала Л ю б у н я, младшая дочь. Корзину поставила, руки к сердцу:
— Вы тут плачете, вы тут тужите, а не знаете, что папенька уже из исполкома вышли.
Екнула Т а р а с о в н а.
Меня поцеловали, а сами радостные, веселые…
Т а р а с о в н а. Паспорт получил?
— Не знаю… Пошли к начраймилу. А я в церковь забежала, маменька, на колени пала и молилась: боже, прошу, боже, не дай ты мне счастья-доли, только дай, чтобы папенька дома остались! Пол поцеловала. (А сама плачет и показывает, как она это делала.) Хорошо ли я сделала, маменька?
Т а р а с о в н а. Хорошо, моя дочка… А басы? Басы?
С о с е д и. Молебен наняли, что ли?
Л ю б у н я. Нет, это крестный велел позвать баса и тенора из хора, чтобы папеньку пением удержать… Ой, я и забыла!.. Маменька! Мокий Яковлевич сказал, что папенька больше всего любит не «Милость мира», а «Всуе мя отринув еси».
Т а р а с о в н а (засуетилась). Так об этом же надо скорей крестному… (Старшей.) Беги, позови!
С т а р ш а я. Да как же их позовешь, если они… забежали!
И прикусила язык, так как не спеша входил к у м. Ослабевший.
Т а р а с о в н а (как к богу). Разве ж можно так долго… когда такое горе, такое горе, куманек!
К у м (не спуская рук с живота). Спокойно!.. На крыльях бы, кума, прилетел, но вы же слышите… (И после паузы, когда все стали прислушиваться, добавил.) Слышите, как булькает? Фу… Так, говорите, бежит?
Т а р а с о в н а. Уже вышел из исполкома.
К у м (авторитетно). Знаю.
Л ю б у н я. Меня поцеловали, а сами радостные и веселые.
К у м (еще авторитетнее). И об этом знаю.
Т а р а с о в н а. К начраймилу направился.
К у м (предел авторитетности). И это для меня не секрет.
Т а р а с о в н а. Так за что же, кум, мне такая драма, за что?
К у м (глубокомысленно, указав пальцем ввысь). Только он знает.
С о с е д и (вмешались в разговор). Правда, правда… Только он знает, за что.
К у м (соседям). Желаю здравствовать!
С о с е д и. Здравствуйте и вам!
К у м. Вот какие муки переживаем. Бежит от нас кум, а куда — и сам, поди, не знает.
Т а р а с о в н а. Карты в одну душу — дорога…
К у м. Знаю и об этом, и говорю: пусть уж лучше дорога поведет его в могилу, только не туда…
Т а р а с о в н а, д о ч е р и, с о с е д и. Господи, куда?