К у м. Нет, нет! Только «Милость мира» Дехтерева! «Милость мира» больше всего ему нравилась. Бывало, ловим рыбу, а он «Милость мира» тихонько напевает. Сам говорил, умиляюсь, мол, и виденья божественные вижу, как услышу этот напев…
С т а р ш а я (в дверях). Папенька! Папенька идут!
Поднялась суматоха. Все засуетились:
— Далеко?
— К воротам подходят.
— Кум! Как же теперь?
— Можно начинать? (Б а с.)
— Да — соль-ми-до! (Т е н о р.)
Все обернулись к куму. А он рукой, как булавою:
— Спокойно! Я тогда знак дам… Курицу-то убейте! Кадильницу вынесите!
Вошел М а л а х и й. Остановился на пороге. Тишина. Только шелест глаз.
К у м. Что же ты, кум, на пороге остановился? Не узнал, что ли? Ведь это друзья твои собрались, прослышав, что ты сегодня бежишь.
М а л а х и й (глаза затуманены мечтой, сошел с порога). Не бегу, а иду.
К у м. Это все равно — бежишь.
М а л а х и й. Ох, как мы до сих пор не понимаем, как еще не видим даже, какие права, какие права дала революция человеку! Воистину нужны обновленные глаза, чтобы видеть их.
— Это ты, кум, к чему же, хоть и знаю я?
— Хотел запретить мне идти в дорогу… А еще начраймил. Он, как и ты, кум, не понимает, что право на великое странствие дала мне революция…
— Так ты, значится, идешь?
— Иду, кум! Иду, друзья мои!
— Куда?
— Куда?.. В голубую даль.
С о с е д и (как камыш от ветра — ш-ш-ш). Куда, он сказал?
— Куда?
— Как?
К у м (ударил Малахия взглядом). Не шутя скажи, куда?
Т а р а с о в н а. Люди же пришли на проводы, хоть им скажи — куда?
М а л а х и й (в глазах разлив мечтаний). Ах, кум, и вы, друзья! Если бы вы знали, я будто музыку слышу и будто на самом деле вижу голубую даль. Какой восторг! Иду! — Между прочим, погасите лампадку!
К у м. Неужели лампадка мешает тебе бежать?
М а л а х и й. Не мне, а вам мешает она убежать из религиозного плена. Погасите!.. Скоро даже луна станет ненужной — электричество же! А вы с лампадкою…
К у м. Вопрос!
М а л а х и й. И ладаном пахнет… Как смели кадить! Откройте окно!
Пошевельнулась было Тарасовна, да кум ее взглядом остановил. Заметив это, Малахий сам открыл окно, загасил лампадку.
К у м. Спокойно! Имею вопрос…
М а л а х и й. Пожалуйста.
— Только спокойно! Ты, кум, за социализм?
— Да.
— И даже за кооперацию?
— А ты за лампадку?
— Спокойно! Раз я спрашиваю, прошу отвечать.
— Пожалуйста, спрашивай!
— Как ты можешь быть за социализм и тем паче за кооперацию, коли вся она до последней пуговицы фальшивая?
— То есть?
— Спокойно! Почему я набрал в ЕПО советской материи и месяца не поносил, как она полиняла, разлезлась, и это факт, как дважды два?
С о с е д и. И правда! Голубого наберешь на косынку ли, на флаг ли, глядь — а оно уже полиняло, даже белым стало.
М а л а х и й (усмехнулся). Дальше!
К у м. Почему жена купила советский гребень нарочно лучшего сорта и хоть бы сама чесалася, а то ведь (повернулся ко всем, как к свидетелям.) Ниночка, дитя невинное, с волосиками, как лен…
Все закивали головами — знаем, мол.
Так почему же, спрашиваю я, из гребня сразу целых три зуба выпало, и это тоже факт?
— Три зуба. Дальше!
— Почему нитки гнилые, а чулки на третий день рвутся, почему в бане не так чисто, как бывало раньше? И доктора не докличешься, хоть трижды помирай?
— Чулки и баня. Дальше!
К у м (голосом звучным, как трибун). И почему уже третий год весны не бывает, а все какое-то недоразумение в природе: холодно, снег даже и вдруг — трах-бах, как в бане на верхней полке. …Скажешь, и это, может, не факт?
Б а с и т е н о р. Факт!
— Факт!
С о с е д и. А, факт!
— Конечно, факт!
М а л а х и й. Все?
К у м. Пусть будет все, хоть у меня миллион таких вопросов.
М а л а х и й (разлив в глазах). Скажите мне, почему я, ты, кум, все мы до революции думать боялись, а теперь я думаю обо всем, обо всем?
К у м (отошел к канарейке). Дальше!
М а л а х и й. Скажи, почему я мечтать боялся, хоть и манило взять котомку, палку и пойти, пойти вдаль. Я отгонял эти мечты, а теперь… свободно беру посох в руки, сухари в котомку и иду…
К у м (язвительно). Бежишь. Дальше!