М а л а х и й. Скажи, почему я трепетал перед начальством на службе, дома на цыпочках ходил? (Заходил на цыпочках.) Вот так, вот так… Мухам дорогу давал, а теперь (странно как-то взглянув на всех) пишу письма Совнаркомам Украины и получаю ответ. (Вынул письмо, торжественно повысил голос.) Прошу встать. (Читает.) «УССР, Управление Совета Народных Комиссаров, Харьков…» число, номер. «На ваш запрос канцелярия СНК сообщает, что ваши проекты и письма получены и переданы в Наркомпрос и Наркомздрав». — Какой восторг! Совнарком Украины, Олимп пролетарской мудрости и силы, извещает меня, бывшего почтальона, что мои проекты получены… (Величаво.) Мои проекты! Вот куда я иду. А на все твои вопросы, кум, есть ответ в моих проектах. Как только их рассмотрят и одобрят, тогда ты, кум, и все вы, все получите любой ответ немедленно. Немедленно, говорю я и сейчас же отправляюсь. Любуня! Дай мне в дорогу рубашку и подштанники!
К у м. Кум! Не ходи!
М а л а х и й. Неужели же ты не понял? Проекты переданы на предварительное рассмотрение. Неукоснительно нужно спешить, так как боюсь, что кое-что в проектах наркомы не поймут и потребуются пояснения… Рубашку и подштанники! (Да и ушел в другую комнату.)
Т а р а с о в н а (обмякла вся, зашептала помертвелыми губами). Матерь божия! Кум! Соседушки! Спасите!.. Прошу вас — спасите!.. Не пускайте, умоляю!..
К у м. Спокойно!.. Открылся… Так вот оно что! То-то он целешенький год что-то писал по ночам и на марки у меня занимал…
Л ю б у н я (спрятавшись за мать). Ой, маменька и крестный! Страшно! Сегодня в церкви молившись, почуяла — точно духом холодным на меня пахнуло… Глянула — в божьих очах печаль и тень неминуемого… Тень неминуемого.
Т а р а с о в н а. Кровью сердце облилось! Чую и я, что на смертный путь идет он…
К у м. Спокойно! К ВУЦИКУ, к Совнаркому возносится: уже гордость в голову ударила, уже мы рабы и чуть ли не дураки… И это наш кум! Нет! Не пущу! Не я буду, богом клянусь, коли не верну его назад. С дороги верну. Сам во ВУЦИК обращусь!.. Вот что: сейчас, как войдет, я речь скажу, а вы, Мокий Яковлевич, начинайте «Милость мира»…
Т е н о р (так и бросился). До-до, соль, ми, до-до. Любовь Малахиевна! Над-дю-дю-ня! Сту-пайте к фисгармонии.
К у м (рукой снова, как булавою). Спокойно! Говорю — не сразу! Порядок даю: первое — я речь скажу, потом канарейка, «Милость мира», слезы и курица. Смотрите только, не сбейтесь! Я знак подам.
Каждый шепотком, про себя повторил:
— Речь, канарейка, «Милость мира», слезы и курица.
Вошел М а л а х и й, готовый в путь. Кум загородил ему дорогу:
— Ты-таки идешь, кум?
— Иду, кум.
К у м (взглянув на всех, тихо). Речь. (Громко.) Слушай, Малахий — не только ты, а все, кто в доме сем сущи! Думалось нам, что доживешь ты безмалахольно свой век и кончишь жизнь на руках у нас, у друзей, и мы за гробом твоим пойдем с пением: святый боже, святый, бессмертный, помилуй нас… Дайте воды! (Выпил, тяжело вздохнул.) Спокойно! Думалось, что эту речь я скажу над могилой твоей, или ты над моей, потому что ведь это одинаково, а вышло не так. Не тот путь ты себе избрал и изменил религии, закону, жене и деткам, и нам, друзьям и кумовьям твоим… И куда ты вообще идешь, подумай только!.. Выпейте воды, Тарасовна!..
Т а р а с о в н а (выпила воды, едва вымолвила). Я ж не выживу одна, помру я, Малахий.
Еще кто-то хотел выпить воды, но кум, строго взглянув, заткнул графин.
К у м. Но не верю я, не верю, что пойдешь ты по темному пути, потому кто же, как не ты, был наивернейшим христианином и на клиросе двадцать семь лет пел, а что уж до святого писания, то до буковки его знаешь! Не уходи! Тебя просит церковный совет, выбрать хотят председателем, и это факт!..
Б а с, т е н о р, с о с е д и. Факт, в воскресенье и собрание.
М а л а х и й (подошел к клетке, задумался, затаили все дух, снял клетку). Вот так и я сидел, вот так — в клетке — лучшие годы своей жизни. (К окну, да и выпустил канарейку.) Лети, пташка, и ты в голубую даль. (Повернулся ко всем.) Прощайте!
К у м (сделав знак тенору, Малахию). Кум, не ходи, погибнешь!
М а л а х и й. Пусть погибну!
— Ради чего, кум?
— Ради высшей цели.
Любуня заиграла на фисгармонии, тенор взмахнул рукой, как крыльями, и понеслось: «Милость мира жертву хваления» Дехтерева. Малахий остановился, хотел что-то сказать, но бас не дал: покрыл все голоса и фисгармонию, даже жилы на шее вздулись — вывел: «Имамы ко господу».