М а л а х и й (болезненно усмехнувшись, куму). Вот вымел из души паутину религии, а не знаю, почему этот напев так чудно волнует…
Х о р (дальше). «Достойно и праведно есть поклонятися отцу и сыну и святому духу, троице единосущной и нераздельной…»
М а л а х и й. Еще маленьким, помню, как пели это на троицу, представилось мне, что за нашим местечком бог сошел на землю, ходит по полю и кадит… Седенький такой дедушка в белой одежде, с печальными глазами… Он кадит на жито, на цветы, на всю Украину… (Соседям, куму.) Вы слышите, — бряцает кадило и поют жаворонки?
К у м. В воскресенье, кум, в церкви разве так будут петь «Милость мира»?! Оставайся с нами! (Взял Малахия за руку, приготовился уже снять с него котомку.)
М а л а х и й (вдруг очнулся). Пусти! Довольно этого ядовитого пения! Замолчите!
К у м (рукою). Пойте!
М а л а х и й. А-а, так ты нарочно созвал церковных хористов, чтобы отравить меня этим пением и ладаном? Но это тебе не удастся! Ибо смотрите — подходит к старенькому богу кто-то в красном, лица не видно, и бросает бомбу.
Х о р (грянул). «Свят, свят, свят, господь Саваоф, исполнь небо и земля сланы твоея…»
М а л а х и й. Вы слышите гром? Огонь и гром на цветочных степях Украины! Смотрите — рушится, падает разбитое небо, вон сорок мучеников вниз головой, Христос и Магомет, Адам и Апокалипсис разом летят… И созвездия Рака и Козерога в пух и прах… (Запел изо всех сил.) «Вставай, проклятьем заклейменный…» Чувствую — рушится проклятие. Вижу даль голубого социализма. Иду! (Жене.) Будь здорова и счастлива, старушка!..
Т а р а с о в н а (зарыдала). Не уходи, Маласик, умру я здесь. Придет, придет тоска горбатая и сядет ночью в головах… Засушит, задавит…
Вдруг вбежала с т а р ш а я д о ч ь с убитой курицей:
— Маменька! Папенька! Курицу нашу убили! (Нависла тишина.)
К у м. Какую?
— Вот, желтоватую с золотым хохолком…
М а л а х и й (взял курицу, осмотрел). Кто убил?
Д о ч ь. Тухля Василий Иванович. Палкой по голове попал.
К у м (Малахию). Что, кум? Еще со двора не вышел, а уже враги твои подняли головы. Да я бы на твоем месте до смерти не спустил этого Тухле. Сейчас бы за милицией и в суд…
С о с е д и. Конечно, надо в суд!
Т а р а с о в н а. Ведь это же золото, а не курица. Помнишь, Маласик, как ты ее еще цыпленком пшенной кашей кормил, а она поест да на плечи хур-хур…
К у м (увидев, что Малахий задумался). Зовите милицию! Я буду свидетелем. Люди добрые! Посмотрите, какое варварство! Убита невинная курица — и за что?
М а л а х и й. Да. Это варварство.
К у м. Так зови милицию писать протокол.
М а л а х и й. Нет, не нужно… Протоколами зла не уничтожишь и социализма не построишь. Это преступление еще раз убеждает меня, чтобы я немедленно поспешил к Совнаркомам для одобрения моих проектов… Ведь главное теперь — реформа человека, именно об этом я и составил… Иду!
К у м (уже и он растерялся). Кум, не ходи! Помнишь, как еще школьниками мы ели крашенки в страстную пятницу?
Малахий напялил картузик на голову.
Не ходи, не то ударю!..
Любуня упала на колени перед отцом, одними глазами просила.
М а л а х и й. Растрогали вы меня, взволновали… Но не могу, дочка, не могу, куманек, оставаться, так как во сто раз сильнее я взволнован и потрясен революцией.
Т а р а с о в н а (тем временем примчала из кухни сладкую бабку). Маласик! Вот я тебе любимую бабку спекла… Не уходи, Маласик! Посмотри, какая она вышла пушистая, ароматная… А вот и звезда пятиконечная из изюминок…
Еще трижды поколебавшись, пошел М а л а х и й. Ступал через силу, словно выбирался из болота. За порогом его походка стала свободнее. Выпала бабка. Подогнулись ноги у Тарасовны, припала она к разбитой миске.
С о с е д и. И миска разбилась…
Т а р а с о в н а. Не миска, соседушки, это жизнь моя разбилася… (Заплакала тихо и тяжко.)
Дочери сомлели. Любуня, как статуя, окаменела. Кум, открыв дверь, смотрел вслед. И, как камыш вечерней порой, шуршали соседи.