— Я стоял. Пришла вот эта баба… гражданка… Про что-то меня спросила… И вдруг: идите в Совнарком! Позвольте, — я член авиахима, жилкоопа, и меня в Совнарком? За что? (Прокричал, почти прорычал тот, что в галифе.) За что?
М а л а х и й. За что? О люди! Еще в староиндийских книгах Рид-Веги было изречение: не ударь женщины цветком, а вы что сделали? Вы накануне социализма оттолкнули женщину, ударив ее пренебрежительным словом!..
Т о т, ч т о в г а л и ф е. Я? Ударил?
М а л а х и й. Вы же (на даму и молодого человека) еще худшее совершили, о люди! Вы возле церкви охотились на девушку. (Показал на бледную девушку.)
Д а м а. Я? Я, наоборот… Я же сама женщина!
Т о т, ч т о в г а л и ф е (тревожно). Позвольте, мсье! Я ударил? Кого?
М а л а х и й. Кого? (Бабе-богомолке.) О чем вы, гражданка, хотели у них спросить? Я вижу, вы из деревни пришли.
Б а б а. Верно, голубчик. Приплелась. Люди сказали, что дорогу в Иерусалим уж разгородили.
М а л а х и й. Простите и позвольте вас перебить. О чем вы их спросили?
Б а б а. Спросила, не знают ли, есть теперь дорога в Иерусалим?
М а л а х и й (к старику и галифе). А вы… что вы ей ответили?
С т а р и к. Мы?
Г а л и ф е. Позвольте. Я?
М а л а х и й. Да! Да! Вместо того чтобы сказать ей, что не к иерусалимскому гробу нам теперь подобает идти, а к Ленинскому мавзолею в новый Иерусалим плюс новую Мекку — в Москву, вы сказали: проходи, проходи, мамаша, — презрительно, и обидно, — и кому, спрашиваю? Женщине, крестьянке!
Г а л и ф е. Ни одного обидного слова! Наоборот, я с детских лет военный. Вежливость моя стихия! Идеал!
М а л а х и й (старику). А вы… вместо того чтобы доказать ей и подтвердить все вышесказанное, что скоро, скоро, скоро наступит день, когда вся Москва запоет: святится, святится новый Иерусалиме, слава бо революции на тя воссия, — вы сказали: «Отвяжись! На биржу!..»
С т а р и к. Я же не знал, что таких нужно в Москву направлять.
М а л а х и й (с еще большим подъемом). Ага!.. Он не знал!.. Наглядные доказательства сообщаю и показываю далее. (Бледной девушке.) Скажите, пожалуйста, и простите за выражение — чем соблазняли, на какое ремесло покушали вас (указал на даму и барышню) они сегодня там, возле церкви?
Девушка молчала.
Не говорили вам — тридцать рублей в месяц, хорошие харчи, даже сладкое, белье, наряды?
Д а м а (затрясла розовым пером). Пар-дон и как вам не стыдно! (Девушке.) Скажите, милочка (барышне), ты, Матильдочка, скажи, что я сказала, о чем говорили, как вывели мы ее, сердешную, из церкви. Дитя мое! сказала… Матильда, скажи, как я сказала?
Б а р ы ш н я. Дитя мое — сказали вы, мадам Аполлинария. (Закурила, затянулась дымом.) Дитя мое! Вы не из машинисток ли?
М а д а м А п о л л и н а р и я (девушке). А вы что мне ответили, милочка?.. Ну? Ну?.. (Увидела, что девушка будет молчать, и сама ответила за нее, изменив голос на молодой и скорбный.) Нет, я санитарка, — сказала она, дитя мое. Я тяжко, глубоко вздохнула и спросила… Матильда, скажи, о чем я спросила?
Б а р ы ш н я. В какой больнице? Сколько жалованья? — спросили вы.
А п о л л и н а р и я (за девушку). В Сабуровской, в сумасшедшем доме, восемнадцать в месяц — сказало дитя… Так Матильдочка даже ойкнула… (Матильде.) Скажи, как ты ойкнула?
М а т и л ь д а. Ой! Да ведь там с ума сойти можно…
А п о л л и н а р и я. Ойкнула Матильдочка, а я прибавила: «Дорогое дите мое!.. Когда-то и я вот так же сироткой бедненькой, девочкой бледненькой служила, служила, плакала до тех пор, пока… не выплакала себе счастье…» (Малахию.) Что, может, я не так сказала? Не таков был наш разговор? Пардон и пожалуйста! Я знаю, что я говорила и что еще буду говорить…
М а л а х и й (следивший за каждым ее словом, вдруг остановил ее рукой). Точнее: «Служила, служила, плакала, плакала, пока не плюнула вот так… тьфу, да и не пошла к одной мадамочке», — сказали вы. «Вот и Матильдочка так, а посмотрите, — вы и она, она и вы», — сказали, да еще и показали, о женщина!
А п о л л и н а р и я. Я?
М а л а х и й. И соблазняли, и искушали велехитро, что пища у вас обильная, обращение умильное, вино искристое, мыло душистое, гигиена, шоколад…
А п о л л и н а р и я. Матильдочка, скажи, разве ж я это говорила, душенька?