М а л а х и й (движением головы и рук показал). Реформирую.
В т о р о й (все время напряженно ко всему прислушиваясь, таинственным шепотом). Тише, умоляю вас.
Подошла санитарка О л я, за нею — преждевременно состарившийся молодой человек — с а н и т а р.
С а н и т а р. Ольга Михайловна.
О л я. Я уже сказала…
С а н и т а р. Оля.
О л я. Отстаньте.
С а н и т а р. Он же вас осрамил, а у меня совсем другая любовь в мыслях. Придите, а не то я к вам приду.
О л я (отошла). Я месткому скажу.
П е р в ы й б о л ь н о й (Малахию). Это профессор нарочно напустил их в сад, чтобы они клевали мне голову… Вон, смотри, как уже поклевали… (Стал на колени.) Прогони их.
М а л а х и й (одним движением). Прогоню.
Подошел т р е т и й. Он все время что-то заметал возле себя.
Т р е т и й. Позаметайте крошки. Смотрите — накрошили…
Ч е т в е р т ы й. Видели Олю? Она сегодня очаровательна. Она — прекрасна. У нее такая нежная и пахучая половая железа. (Понюхал цветок.) Такой я еще не видел, хоть и много любил…
П е р в ы й. Они и железу поклюют.
Т р е т и й. Пусть клюют, только бы не топтали…
В т о р о й (трепетно). Тише… Услышат.
Ч е т в е р т ы й. Я любил девушек, женщин, баб… Вспоминаю, где это было. Впервые на кухне, потом в чулане, на кладбище, в церковной ограде — росистая трава и колокола, до сих пор колокола, белый фартучек, справа острый месяц молодой…
Т р е т и й. Это на крошках, на хлебе…
Ч е т в е р т ы й. Подождите! Всего сто семь женщин за пятнадцать лет, четырнадцать тысяч пятьсот тридцать… тридцать…
П е р в ы й. Помогите их разогнать! У-у-у… (Закричав протяжно, стал бегать и подпрыгивать. За ним побежали другие, каждый со своим движением, выкриком или песней.)
Подошел с а н и т а р.
Ч е т в е р т ы й (ему). Вы видели Олю?
С а н и т а р. Ступай вон туда. Она там… (Указал в другую сторону от Оли.)
Ч е т в е р т ы й. У нее прекрасная и пахучая, как роза, половая железа, — я видел…
С а н и т а р. Где ты… видел?
Ч е т в е р т ы й. Я сидел вон там в кустах… а она подошла.
С а н и т а р. Ну?
Ч е т в е р т ы й. Нагнулась.
С а н и т а р. Ну-ну?
Ч е т в е р т ы й. Я и увидел… на ноге возле колена… А ночью она пришла ко мне, и если бы не кошка…
С а н и т а р. Какая кошка?
Ч е т в е р т ы й. Та, что этой ночью опять принесла мне трех котят… Скажите, какое право имеет эта кошка мяукать всем, что котята от меня…
С а н и т а р. Ну, уже понес… Вон туда ступай, ко всем…
Ч е т в е р т ы й (пошел). Как ни проснусь ночью, а она уже с котятами и мяукает, мяукает всем: мяу-мяу-мяу…
Подошла О л я, чтобы успокоить четвертого. Санитар загородил ей дорогу:
— Вот этот интеллигентик говорит, что вы приходили к нему ночью.
О л я. Со дня на день ему все хуже.
— А может, это и правда?
— Что? Боже мой! Трофим Иванович!
— Я не виноват. О вас еще и не такие сплетни услышать можно.
— Сплетни?
— Все я знаю, Оля, — как и где гуляли вы, как мороженым Кирюшу угощали, как постель цветочками посыпали, сорочечку белую снимали…
О л я (метнулась). Неправда!
— Неправда? Да я про любовь вашу все дочиста знаю и даже могу сказать, какого числа ночью вы привязали Кирюху к себе косою и так спали…
— Как же это… как вы узнали? Боже мой! Кто вам сказал об этом?
— Кто, спрашиваете?
— Скажите!
— А хорошенькая вы сейчас. Стыд вам очень к лицу, ей-богу. Глазенки как две небесные планеты и т. д.
О л я (одними губами). Кто?
— Про мороженое птичка рассказала, — потому на дереве сидела и все дочиста видела, про постель и цветы — ночная бабочка, ну, а про косу — муха, ха-ха… Ну, ну… я шучу, потому — что такое муха? Глупая букашка. Ха-ха…
— Что ж мне теперь делать?
— Не что иное, как плюнуть на Кирюшу, — все равно он уже с другой крутит любовь.
— Разве на любовь свою можно плюнуть?
— А не плюнете — пойдут сплетни…
— Трофим Иванович! Неужели ж вы хотите меня перед всем светом на позор выставить, чтобы сгорело во мне сердце. Что я вам сделала?