— Нет, голубка. Ах, Оля! От вас теперь зависит, чтобы обновилось человечество и земля в просторах голубых, как лебедь белая на тихих прудах, музыкально и медленно поплыла…
Где-то за садом загудел заводской гудок. Малахий так и бросился.
— Слышите? Туда, туда, к гегемонам! И на самом деле я сумасшедшим стану, если опоздаю и не поведу их за собой…
О л я. Боже мой! Гудок на заводе — двенадцать часов. Сейчас завтрак… а где же другие… где они?
М а л а х и й. Они уже ушли.
О л я. Да? Ушли завтракать?
М а л а х и й. Да. Они ушли на голубой завтрак.
О л я. Так идем же и мы. Скорей! (Ушла.)
М а л а х и й (пошел было за ней. Скоро вернулся — один. Снова собрался лезть на стену. Задержался). Нет… она меня просила.
О л я (вернулась). Нарком!
М а л а х и й. Не бойтесь! Я же уступил и сдался на вашу просьбу. Но я хочу вас убедить, Оля. Я должен первой вам преподать голубые идеи, тем паче что в глазах у вас они еще не завяли. Блестят, а когда-то их было море разливанное. Я с вас начну…
— А я позову санитара!
— Оля! Я на колени стану, вот… в ноги поклонюсь, молить буду, — пустите…
— У вас температура, нарком, вам нужно лечь.
— Наоборот, — мне нужно встать. Оля, минутку… вы только подумайте, что дадут мои проекты вам лично. Ведь кто-кто, а вы всегда баюкаете голубые мечты. Не пустите меня — придется, надев черный повойник, отнести их в могилу.
— Зовут.
— А пустите — он вернется.
— Кто?
— Кирюша.
— Не вернется.
— Согласно моим проектам — вернется. Неукоснительно. Ночью, зимой…
— Гм… А почему не весной?
— Зимой. Вы, Оля, засветив ночник одиночества, будете прясть нитку женской тоски. А колыбелька рип-рип, а в колыбельке дитя хлип-хлип, — мать же, Оля, горемычную песню запоет, ту самую, как ее… (Запел.) Ой спи, дитя, дожидайся, пока мать с поля придет, тебе три цветка принесет: один цветок дремливый, другой будет сонливый, а третий — счастливый… (Наклонился к Оле.) У Оли слезы?
О л я (сквозь слезы). Ну а дальше что?
М а л а х и й. Зимой, ночью. Метель воет во всех степях, во всех краях: гу-гу-у… Кони в степи — тупу, тупу — это из революционного похода возвратится он…
— Кто?
— Согласно с проектами — Кирюша.
— Да?
— Неукоснительно. У окошка станет, тихонько постучит: «Открой, супруга Оля, товарищ мой верный»… (Оле.) Оля?
О л я (тихо). Откроет…
М а л а х и й. Весь в снегу, заметенный, станет у порога, «Здравствуй!» — скажет. Тогда Оля в ответ. (Запел известную солдатскую песню, немного изменив слова.) «Здравствуй, здравствуй, милый мой, заходи скорее!»… Тогда скажет милый: «Оля, обновленный после реформы человека, искупив грехи свои перед тобой в походах, в боях за голубые идеи, я вернулся к тебе, прости меня…» Оля скажет…
О л я (мечтательно). Прощаю! Прощаю!
М а л а х и й. Тогда милый посадит Олю подле колыбели… Вот так. (Посадил Олю на пень.) То на нее любовно глянет, то на милое дитя, то к сердцу прижмет, то в глаза посмотрит, то ноги поцелует святые в чашечки похолодевшие… Оля плачет?
О л я. Нет… я такая глупая… (Мечтательно.) Ох, как же я нагоревалась, тебя, милый, поджидаючи!..
М а л а х и й. Все это сбудется согласно моим проектам… Я должен спешить, Оля. Я иду.
О л я (мечтательно). Идите, идите!
М а л а х и й (влез на стену, сел). Идем вместе, Оля. Я предъявлю вас в СНК как лучший наглядный пример моей немедленной реформы…
Близко послышался голос санитара: «Ольга Михайловна!»
О л я. Зовут! Бегите!
М а л а х и й. Не бегу, а иду. Жду вас, Оля, на праздник обновления рода человеческого, что произойдет девятнадцатого августа по новому стилю, по старому же на спаса. Подробности: бой конфетти, серпантин и прочее в моих декретах… (Соскочил со стены и побежал куда-то.)
С а н и т а р (вбежал). Ольга Михайловна, там пришли за Стаканчиком его родные. (Посмотрел кругом.) Да где же он?
О л я (закрыла собой то место, где перелез Малахий). Не знаю.
С а н и т а р (подозрительно). Как так не знаете? Да я дежурному врачу рапорт напишу, как и кто с больными по кустам гуляет, тогда будет — не знаю…