Оля молчит.
Вы наврали про Кирюху: никакой, говорит, болезни…
Оля молчит.
Где Стаканчик? А все больные где? Может, удрали?
О л я (придя в себя). Больные? Вот они…
— Где?
— Пошли завтракать, и Стаканчик…
— Ничего подобного, там их нет.
— Да вот они, разве не видите, за угол зашли…
С а н и т а р убежал. Где-то поблизости послышались голоса: «Кто-то выпустил больных! Больные убежали!».
Оля перелезла через стену.
Возле канцелярии стояли и ждали к у м и Л ю б у н я. Волновались.
Л ю б у н я. Даже не верится, что сейчас папенька выйдут, что сейчас повезем его домой… Боже! Что уж находились, что напросились, что наговорились… Неужели, крестный?
К у м. Спокойно! Хоть и сам я волнуюсь… Вот приложи, крестница, руку к сердцу…
Л ю б у н я. Ой!..
К у м. Да нет… К моему сердцу.
Любуня приложила руку к сердцу кума.
К у м. Ну как?
Л ю б у н я. Ой как бьется!
К у м. Не сердце, а ступа. Слышишь? Гуп-гуп, гуп-гуп. Очень волнуюсь я. (После паузы.) Да и как не волноваться, когда уже сейчас вижу: верба вот, плотина Загнибоги, шу-шу — камыш… Кум сидит, и я сижу, кум удит, и я ужу. В природе и возле нее тихо, ясно. Порой — дз-з-з, цим-м… Кум, комар! А кум: «А-а?» Шлеп себя по лбу.
Л ю б у н я. У папеньки всегда после рыбной ловли весь лоб в шишках.
С а н и т а р (входит). Это вы пришли за больным Стаканчиком?
К у м. Не только мы, а и дочка его вот…
С а н и т а р. Его у нас уже нет.
К у м. Как так нет?
С а н и т а р. Он убежал.
Кум обалдел, у Любуни начались спазмы.
Л ю б у н я. Ой… ой… ой…
К у м. Не кричи, потому я уже ничего не понимаю. (Санитару.) Скажите, вы меня ударили?
С а н и т а р. Я? Ничего подобного.
К у м. А почему же у меня в голове загудело?
Л ю б у н я (у нее снова спазмы). Убежал…
К у м. Не говори!
Л ю б у н я. Убежал…
К у м. Не говори этого слова!
Л ю б у н я (заплакала). Убежа-ал…
К у м (санитару). Вопрос!
С а н и т а р. Пожалуйста.
К у м. Когда убежал?
С а н и т а р. Пятнадцать минут назад… Да вы не беспокойтесь: сейчас позвонили в милицию, сейчас его поймают…
К у м. Спасибо, — теперь уж не поймают.
С а н и т а р. Вы так думаете?
К у м. Не поймают. Из-за петуха с соседкой три года судился, пока не выиграл…
С а н и т а р. При чем же здесь петух?
К у м. А при том, молодой человек, что характер у кума такой. Раз уж начал бегать — до смерти будет бегать. Понимаете?
С а н и т а р. Ничего не понимаю.
К у м. Чего не понимаете? Он у нас бегает, а вы не понимаете! А как я подам в суд и даже на Совнарком, что не устерегли кума, что он удрал и может черт те что натворить!.. Бюрократы вы все после этого!.. А впрочем, вы теперь нам не нужны, молодой человек… И вообще лучше бы вы ударили меня из двенадцатидюймового орудия в самое мое сердце, чем пришли с таким уведомлением. Уходите, — я не могу на вас смотреть!
С а н и т а р. А я говорю — милиция поймает. Наведайтесь завтра. (Ушел.)
К у м. Сяду теперь и потужу… Попечалюсь, погорюю о куме. Эх кум, кум! Любил тебя, уважал, как брата родного, в сердце носили доносился до мозолей… (После паузы.) А потуживши, скажу: шабаш! Домой, Любонька, и даже немедленно!
Л ю б у н я. Без папеньки?
— Не только без папеньки, — без кума.
— Крестный!
— Шабаш!
— Крестный! Как же мы без папеньки на глаза покажемся?
— Придем ночью.
— Маменька ведь проклянут меня… А вам в церковь-то как, на базар? Все будут спрашивать, почему без кума вернулся?
— Не пойду я в церковь. И волнуюсь я потому, что постановил: прийти, захворать и умереть!..
— Нельзя без папеньки!
— Можно ли, нет ли — довольно, говорю!
— С кем же вы теперь рыбу будете удить?
— Один! — Нет.
— Нет, нельзя, нельзя без папеньки… Кто в «дамки» с вами сядет, кто про политику?..
— Один.
— А с кем «Сады мои зеленые» споете? А как же на рождество, на пасху?
— Один! Один спою, один заболею, один и помру! Один!
— Крестный, вспомните, как на ваши именины вы папеньку домой вели да и заблудились на своей же улице, и если бы не наш Полкан, то и не нашли бы ворот…
— Не вспоминай, — разве я говорю, что кум скверный человек? Говорю я это? Говорю?