— Нет.
— Мозоли в сердце от любви и досады. Кто мы, кум и я? Кто? Мальчики-пионерчики, что наперегонки побежали, или к могиле уже приближаемся? (После паузы.) Он будет по наркомпросам всяким бегать, в ЦИК скакать, а я буду последних поросят продавать, чтоб его домой вернуть? Довольно! Домой!
— Я не поеду, крестный!
— Что?
— Я одна буду искать. Найду, приведу — счастье, не найду…
— Погибнешь!
— Не найду — погибну… Сама себе смерть сотворю.
— А если твоя маменька, а моя кума, крестница, уже больная лежит и даже помирает… от тифа?
— Маменька, как благословляли меня в дорогу и руки целовали, слезами поливали, просили, молили, заклинали, чтоб я без папеньки не возвращалась.
— А если твои сестры Веруня и Надюня тоже лежат, от малярии ослабли, никто воды не подаст и некому компресса на несчастный лоб положить?
— Не могу! Тогда еще, как в церковь забежала и молилась, тогда еще почуяла, что судьба нас разлучит.
— А если там без тебя все цветы на окнах посохли и в палисаднике посохли?
— Сон я вижу еженощно, крестный: одна я будто плету в степи венок из васильков и ноготков, а они сухие будто, сухие, как вот мертвым в головы кладут… Судьба вещает — ее не обойдешь, крестный.
— И цыплята без воды заливаются, а наседка не знает, что дальше делать, где воды искать.
— Крестный!..
— И после этого не идешь?
— Нет!
— А. Так ты хочешь показать, что у тебя папенькин характер… Так знай же, знай, что я не кто-нибудь и у меня характер в три раза тверже, чем у кума и у тебя. Прощай! (Отошел. Пригрозил.) Одумайся! Погибнешь!
Любуня молчит.
(Надвинув шляпу.) Погибнешь, говорю!
З а н а в е с.
ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ
Удивлялись р а б о ч и е на заводе «Серп и молот», увидев, что к ним через стену перелезает какой-то ч е л о в е ч е к в соломенной шляпе:
П е р в ы й. Смотри — лезет кто-то… Эй, гражданин!
Д р у г о й. Тссс… Может, это шпион или вор к нам хочет втереться…
П е р в ы й. Так надо арестовать!..
Т р е т и й (серьезно, спокойно). Путный к нам теперь через стену не полезет — это факт, не горячитесь, ребята… Помните, ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами — так мы и выведаем, кто он и какой масти.
Взялись за работу, не обращая на гостя особенного внимания: лезет, мол, ну и пусть лезет.
М а л а х и й (со стены). Привет гегемонам!
Рабочие молчат и холодно поздоровались.
(Малахий, заметив это, ядовито.) Привет и одновременно вопрос: неужели и гегемонов загородили стенами, да еще какими? (Показал на заводские стены.) Тогда скажите, пожалуйста, что отличает вас от тех, которые сидят в допрах и сумасшедших домах? Там стены и тут стены.
Т р е т и й. Там они ограничивают, тут защищают права, потому что кругом еще много врагов.
М а л а х и й. Пора разгородиться, гегемоны, эти стены нужно уничтожить немедленно, так как они преграждают дорогу к вам…
Т р е т и й. Кому?
М а л а х и й. Друзьям вашим, о гегемоны, — скажу я.
Т р е т и й (своим). Для друзей, кажется, у нас есть ворота и двери…
М а л а х и й. Меня не впустили в ворота.
Т р е т и й. Не распознали, что ли?
М а л а х и й. Не распознали и не признали, несмотря на то, что я показал знаки и регалии свои, оповестил о них в первом декрете и по ним меня должен узнать всяк сущий на Украине. (Показал на палку, на шляпу, посмотрел на рабочих.) Неужто и вы не узнали? (Повязал через левое плечо красную ленту.) И теперь не узнаете? Вот что происходит, если не читают декретов. Слушайте еще раз: милостью великой матери нашей революции, помазаны мы народным наркомом Малахием…
В т о р о й. Ну и что из того?
П е р в ы й (третьему). Он пьяный.
Т р е т и й. Нет, нет.
П е р в ы й. Да как же нет? Смотри… Хоть бы до зеленого змия, а то до наркома допился…
Т р е т и й. Слушай внимательней!
М а л а х и й (в это время слез со стены. Подошел к рабочим). Что это вы производите?
Т р е т и й. Разве не видите?.. Формы.
М а л а х и й. А я пришел к вам произвести реформы.
Т р е т и й. Какие?
М а л а х и й. Голубые. Точнее: немедленную реформу человека, ибо сегодня знаете до чего уже дошло? Изнасиловали двух старух — газетчики кричат, кричат.