О л я. Отец.
А п о л л и н а р и я. Зачем, Оля? Чтобы растревожить бедное дитя? К чему драмы?
О л я. Где она?
А п о л л и н а р и я. Шш. У нее голова заболела. Спит.
О л я (заглянула в каморку). Мирра, ты спишь? Спит! (Подошла к Малахию.) Что дороже, нарком, — отец или сон?
М а л а х и й. Сон, если он после работы.
О л я (криво усмехнулась). Да, после работы. Простите, я пойду переоденусь, а то вся вымокла. (Всем.) Дождь на дворе.
С разгона вошел еще г о с т ь:
— Здорово, контрреволюция!
А п о л л и н а р и я (обрадовалась и в то же время забеспокоилась). Боже мой! Девочки! Смотрите, кто пришел…
Д е в у ш к и (новому гостю). А-а! Наше «Некогда» пришло.
Г о с т ь (посмотрел на часы). Ого! Четверть второго. Поезд в два. Еще нужно телеграмму хватить… Так! Бутылку пива мне, две бутылки вина и конфет девочкам скорей!
А п о л л и н а р и я. Может, поужинали бы, милый…
Г о с т ь. Некогда! Некогда! Где Мирра?
Д е в у ш к и. Мирра! Мирра! К тебе «Некогда» пришел.
А п о л л и н а р и я (еще больше забеспокоилась). Шш! Пиано, девушки… (Гостю, умоляюще.) Может быть, вы сегодня выбрали бы себе другую подружку?
Г о с т ь. Некогда, контрреволюция! Я на пять минут.
А п о л л и н а р и я. Она больна.
Г о с т ь. Чем?
А п о л л и н а р и я. У нее голова болит.
Г о с т ь. Глупости!
А п о л л и н а р и я. Милый, будет драма…
Г о с т ь. Некогда!.. Мирра! Можно? (Ушел в каморку.)
М а л а х и й (Аполлинарии). Кто он такой?
А п о л л и н а р и я. Знакомый наш… Такой веселый и добрый…
М а л а х и й. К кому он пошел?
А п о л л и н а р и я. Я и сама не знаю… Видите, я содержу их, то есть они приходят кушать, тут же и отдыхают, а некоторые и с гостем… Разве доглядишь? Столько хлопот с ними, столько хлопот… Может, водочки после дождя или пива?
М а л а х и й. Я запрещаю вам продавать любовь в коробках!
А п о л л и н а р и я. Какую любовь?
М а л а х и й. Говорю — в коробках! Разве я не вижу — нагородили коробок для любви, точно клозетики. Где луна? Где звезды, спрашиваю? Где цветы? (Вынул из кармана какую-то самодельную дудку, задудел.) Всем, всем, всем декрет! Отныне запрещаем покупать и продавать законсервированную в деревянных, а тем паче в фанерных коробках любовь!.. Нет, не так. Чтобы не ломать принципов нашей экономполитики, временно разрешаем покупать и продавать любовь, только не в коробках, не законсервированную, а при луне, при звездах ночью, на траве, на цветах. Если же не терпится кому-либо днем, то преимущественно там, где звенит в разгонах солнце и гудят золотые пчелки так: д-з-е… Нармахнар (подумал) Первый.
Вбежала Л ю б у н я. За нею — г о с т ь.
Г о с т ь. Куда ты? Мне же некогда, Миррка!
Л ю б у н я. Папенькин голос! Пустите!.. Папенька, милый мой, любимый, дорогой, золотой!.. (Поцеловала ему руки.) Насилу, насилу я вас нашла.
Примчалась О л я, прибежали д е в у ш к и, пошатываясь, подошли г о с т и.
О л я. Это я тебе его нашла.
А г а ф ь я. А мне приснилось — ангел в золотую дудочку дудит… Глядь — а это Любочкин отец.
Д е в у ш к и. Правда отец?
— Мирра! Это твой отец?
М а л а х и й. Я не отец. Я народный Малахий. Да неужели же вы не читали первого декрета? Отрекся от семьи…
Г о с т ь посмотрел на часы, махнул рукой и убежал.
Л ю б у н я. Папенька любимый! Вы не смотрите, что я такая, что и я в таких нарядах.
М а л а х и й. Отрекся от семьи, говорю!
Л ю б у н я. Простите меня, папенька! Это я не для чего-нибудь. Это я, чтобы вас отыскать, копейку зарабатывала…
А г а ф ь я. Простите ее за блуд, и бог вам еще не такие грехи отпустит…
Оля не спускала с Малахия глаз.
Л ю б у н я. Сейчас приедет Ванька, мы сядем, папенька, и на вокзал… У меня есть деньги, целых пятьдесят три рубля. Билеты я куплю с плацкартами, ситра в дорогу, апельсинов. Вы ляжете, папенька, отдохнете, любимый мой, уже седенький.
М а л а х и й (отойдя). Говорю — нет папеньки!.. И кума! Есть народный Малахий нарком! Нармахнар! Первый!
Л ю б у н я. Что ж мне-то теперь?
О л я (Малахию). Что же она теперь будет делать, эй вы, горе, скорбь народная?