М о л о д о й. У меня тут товарищ один есть. Позвать?
П о ж и л о й. Кто?
М о л о д о й. Студент.
П о ж и л о й (гримаса). Гм…
М о л о д о й. Да не настоящий! Из крестьян. Из университета на дому. Экстерн. Пришел в город из села учиться. Отец где-то пастухом. Парень с фантазиями, но надежный, свой.
П о ж и л о й. Семь Зови!
И приходит ко мне мой первый друг, мой названый брат Л у к а.
Л у к а. Илько, здравствуй! Ты что делаешь?
Я (патетически). Пишу ей письмо!
Л у к а. Это сто тридцать первое?
Я. Не смейся, Лука.
Л у к а. Скоро порвешь?
Я. Не смейся. Ты знаешь, какое у меня настроение сейчас? (Я слышу снизу аккорды grave.) Высокое, звездное, как небо! Во-первых (жест на геликон), видишь эту штуку? «Геликон» называется. Если взять форте — можно погасить лампу. Но я научусь играть так, что буду гасить звезды на небе.
Л у к а (иронически). Зачем?
Я. Чтоб… чтоб иметь работу.
Л у к а. Работа, вижу, у тебя будет, а вот заработок?
Я. И заработок тоже. Ведь это же геликон из оркестра, который играет летом на бульварах, осенью на свадьбах, зимой на похоронах, — из оркестра гуманизма. И есть геликонисты, которые добиваются от этого удава такого эффекта, что он не просто играет, а звонит, как серебряный колокол. Вот так: бом, бом!.. (Подо мной, будто нарочно, звонят куранты.) И я научусь! Непременно! Третье, и это главное, я пишу ей письмо! (Снизу я слышу, как вслед за grave набегает первая волна светозарного allegro molto e con brio.) Слушай! (Читаю и фантазирую.) Возможно, что и это разорву, но пишу и буду писать, ибо верю в Петрарку и вечную любовь. Вечную любовь! Между прочим, от золотых фигур в истории все черные тени, а от фигуры чернеца Петрарки — золотая яснотень, отсвет вечной любви. Верю и пишу. Вы играете сегодня что-то новое. Что именно — я не знаю, но эта музыка, наверное, про юношу в степи, который мчится на коне, ищет страну вечной любви. Там, где-то, у голубых окон, одинокая девушка: левую бровь чуточку изламывает, когда улыбается, глаза голубые. Скажите, ветры, или вы, звезды, выйдет ли девушка ему навстречу, откроет ли двери, прекраснейшие врата в страну вечной любви? (Сквозь слезы и смех.) А ну угадай, Лука!..
Л у к а. На то у девушек и ворота, чтобы их открывать.
Я. Да нет! Пошлю вот я это письмо или нет?
Л у к а. Как и сто тридцать предыдущих.
Я (тогда торжественно, категорически). Сегодня же! Сам отнесу.
Л у к а. Сегодня нужно отнести литературу. И ты должен помочь. Идем!
Я. Завтра отнесем!
Л у к а. Ты хочешь дело социальной революции отложить до завтра?
Я. Ничего подобного! Но знай, Лука: над миром полощется в крови знамя борьбы. Для чего? — Чтобы завтра заколыхалось над нами знамя свободного труда. Но только тогда, когда над миром будет реять знамя вечной любви…
Л у к а. К черту твою вечную любовь! Сегодня на собрании в цеху петроградский товарищ знаешь что сказал? Мы должны, говорит, пустить поезд революции полным ходом к социализму. А ты его хочешь остановить на станции… (Передразнивая.) Вечная любовь! (Уходит.)
Я (с досадой и обидой вслед ему). Только тогда, когда Петраркой станет избивающий сегодня жену, наступит мировая социальная весна! А ты ее к черту. Целую проблему!
Я иду почти вслед за Лукой. Несу письмо. Да. При другой ситуации я бы его разорвал, как разорвал сто тридцать предыдущих. Но теперь я вынужден его отнести. И я несу. По лестнице вниз, где живет она. Но как его передать? Иду дальше вниз. Вижу, как из подвала выходит пожилой р а б о ч и й, нагруженный тюками литературы. За ним Л у к а. Н а с т я сует ему кусок пасхи, крашеные яйца.
Н а с т я (шепчет). Нате! В дорогу.
Л у к а. Ну вот еще… Брать, товарищ Гамарь? Религию?
Г а м а р ь (сердито). Бери. Все равно сожрем!
Чтобы не встретиться с Лукой, я поворачиваю наверх. У дверей Пероцкого слышу — звонят куранты. Потом электрический звонок.
Г о л о с П е р о ц к о г о (экономке). Телеграмма от Андрэ с фронта: «Получил отпуск. Приеду первого, номером шестым». Через полчаса он будет здесь. Ванну и постель, Аннет. А мне, пожалуйста, сегодняшние расходы.