Я. Идем!
О н а (покорно). Идем… (Идет за мной.) Если это уменьшит вину… вам, то я скажу. Я иду туда ради вас… Вы видите — я вас любила и люблю. Не от программы — от души. (На пороге она останавливается.) Может быть, нам не идти туда, а лучше так: уйти совсем отсюда, куда-нибудь далеко, отречься от всего, всего, только не от жизни. Милый! Уйти, чтобы просто жить, а? В хате. За хатой будет криница и рожь. Я выйду из хаты, бессонная от желания — девушка с ведрами. Вы у колодца. Поведу вас в рожь… (Она, точно здесь в самом деле рожь, разгребает ее руками и ведет меня, воображаемого.) А во ржи васильки, а во ржи цветики белые! Видали? Боже! Как пахнет жизнь и любовь!
Я (иду по лестнице, бормочу). Все это старых песен перелицованный сантимент…
О н а (за мной). Я, видите ли, подавила свою первую любовь, а теперь она кричит. Подождите минутку, может, я ее убаюкаю… Тише, любовь моя, я тебе дудочку украинскую куплю… (Зашаталась, заколыхалась.)
Я беру ее за руку.
О н а. Куда вы меня ведете? На страсти? Да?.. Пустите меня, милый! Не могу…
Я (отпускаю ее руку. Больше убеждаю себя, чем ее). Видите, вот здесь жила и та… Действительно на страстях стояла. Лука говорит, что ее…
О н а. А кто же скажет моей старенькой, как я в церковке была, на страстях стояла, как домой свечку несла (как будто и вправду неся свечу), а вы, ветер, милый ветер (закрывает от меня свечу рукой и идет вниз), пфу-пфу, хотите погасить свечу моей жизни…
Я (чувствую, что еще один момент — и я сдамся). Лука! (Кричу.) Лука! (Увидев на лестнице Луку, я чувствую, как увеличиваются мои силы. Хватаю ее за руку и веду наверх, к Луке.) Вот я и моя мечта — Чайка, Лука!..
О н а. Нет!..
Я. Да! Помнишь первое восстание? Ветер? Луна? Тогда в руки Судьбы попался корнет Пероцкий. Судьба не знал, кто он, хотя инстинктивно чувствовал и собирался уже его к стенке прибить. Да подвернулся я. Гамарь послал. По дороге, вот здесь на лестнице, она встретила: «Спасите» И я спас. Как же! Моя мечта, к которой я почти два года мчался, мечту в коня превратив, дорогу у ветров, у звезд расспрашивал, хотя до ее дверей семь метров было от моего порога, сама навстречу вышла и просила спасти того, кого я считал противником. Как же тут было не проявить благородства чувств, романтической, преданной любви, да еще от кого? От меня, который, оторвавшись от масс, затерявшись где-то на чердаке, между небом и землей, воображал в паутине грез, что его призвание — быть посредником между небом и землей и между толпой и идеалом, между нацией и ее будущим, — обычный тип мечтателя-фантазера! Результат тебе известен: налет, разрушение, кровь и смерть товарищей — мертвая пауза в творческом движении революции, а автор этой паузы — я, Лука!
Л у к а. Скажи мне одно: ты знал, что она Чайка?
Я. Нет!
О н а. Знал… Я ему говорила…
Л у к а (позвонив в команду связи, жестом показывает красногвардейцам увести Марину. Выждав, пока ее увели, опять ко мне). Скажи, как другу, Илько, знал?
Я. Нет! Но я знал, кто такой Пероцкий.
Л у к а. Знаю. (Глубоко задумался. Говорит больше самому себе.) Надо прежде всего сказать что? — Что налет этот произошел бы независимо от того, спас бы ты Пероцкого или нет. Нашли бы другого, не Пероцкого… Но Пероцкого освободил ты, и это измена.
Я. Измена, Лука! Да еще какая! Куда ни пойду, повсюду будет бежать за мной до конца жизни тень этой измены.
Л у к а. Хорошо одно, что уже произошла. Почему? — Потому что она была неминуема, потому что она — результат твоих чердачных фантазий… (Уже мне.) Считай ее сигналом для себя, предостережением для дальнейшего, так как много еще ждет нас искушений, колебаний и измен в далеких походах к мировой далекой цели!.. А теперь иди, я тебя запру, постерегу, а завтра в ревтриб. Почему? — Потому что судить тебя-то нужно, а я твой друг, и вообще ты еще молодой… Судить нужно! Ты еще, должно быть, и не ел? Принесу… (Вводит меня в комнату Пероцких. Выходит и запирает дверь.)
Слышу такое искреннее, товарищеское, трогательное…
— Доброй ночи, Илько!
Я. Нет, Лука, — добрый день! Видишь, уже светает!..
Мне делается легко. Окно как огненное знамя. Меня охватывает необычайный подъем. Мне кажется, что весь мир начинает играть сначала на геликонах, трубах, тромбонах патетическую симфонию, которая потом переходит на кларнеты, флейты, скрипки. Я знаю, Лука тоже сейчас смотрит в окно и слышит эту симфонию.