(Гусям, вверх.) Гел-гел-гел! Куда, спрашиваете? (Задумавшись, махнула рукой на восток, далеко.)
(Христинке, вниз.) Ой, Христинка, меня уже берут гуси! Ой несут! Ой вставай! Ой прощай! (Будто бы действительно ее несут гуси.) Проща-ай! (После паузы.) Вставай, Христина! Вот я уже и вернулась, а ты все спишь. Пора на канавы. А то другие разберут все дочиста, и мы опять будем не евши. Вставай! (Собирается уходить.) По дороге я тебе расскажу что-то очень интересное. О чем агитатор вчера на тайном собрании рассказывал, товарищ Окрай. А я подслушала. В Советах не рассказывают, а уже строят сказки, Христинка! Об этом я тебе расскажу по дороге. Вставай!
О т е ц Анели с крыльца:
— Слушай, как тебя там, Маклена, что ли! Ты мне мешаешь. Я уже дважды говорил твоему отцу, чтобы вы под крыльцом вообще не разговаривали. Мне теперь нужен чистый и тихий воздух. А вы слишком слышны. Особенно ты.
М а к л е н а. Прошу у пана прощения. Но мне было очень нужно разбудить Христинку. Да я буду теперь будить ее тихо, чтобы вам не мешать. Можно?
Пауза.
(Видя, что он презрительно молчит, она — шепотом.) Христинка, слышишь? Теперь вставай! Я уже не могу громко тебя будить. Пан Зброжек уже не спит — сидит над нами, на крыльце. И мы мешаем ему сидеть, понимаешь?
З б р о ж е к. Не сидеть, а думать, соображать, считать мешаешь. То есть ты мешаешь мне делать то, чего сама никогда не делаешь. Потому что ты не умеешь думать с родителей твоих, с дедов, прадедов. Вот и сейчас: зачем тебе трогать, не подумавши, гусей? Твои они, что ли?
М а к л е н а. А я думала, что они и не ваши. Летят себе, подумала, гуси. Как в сказке.
З б р о ж е к. А не подумала, что это, может, еще и не гуси, а журавли или аисты? Те, что хоть и не приносят родителям ребят, но никогда — слышишь, никогда — не берут на крылья больших и взрослых, даже таких легковерных, как ты…
М а к л е н а (ощетинилась). Знаю. И ребят они вовсе не приносят… (Шепотом.) Даже таких тяжелых, как вы. Да разве это интересно? Мама Христинку родила и умерла. А теперь, хоть бы и можно было полететь, разве полетишь, когда ей еще и семи нет? Христинка, слышишь? Вставай, говорю тебе!
З б р о ж е к. Опять ты не думаешь. Зачем, например, ты ее будишь? Хозяйничать. Ведь у вас ровно ничего нет. Работать? Вы уже месяц безработные. Или, может быть, кушать? Тогда ты так и скажи: вставай кушать! Она мигом встанет.
М а к л е н а (вдруг нервно, с болезненной злостью). Вставай, говорю! Вставай, не то побью! Вот ей-богу, побью! Побью! Побью!
З б р о ж е к. Ну вот… Она потому и не встает. Разве ж так можно. Будить, чтобы побить. Да еще такую маленькую. Это уж чересчур даже для вас, нищих. Это, как попрекал меня за квартирную плату твой отец. «Издевательство», «шкуродерство», да-с! (Стефану Грасе, который, с трудом передвигая опухшие ноги, вышел из подвала.) Это уж, как ты говорил мне, пан Стефан, тиранство. Тираном меня считает пан Стефан, а я ему и сегодня первый говорю: добрый день! А?
Г р а с а (глухо). Добрый день!
З б р о ж е к. Я дочку уму-разуму учу. Будить, говорю, когда нечего есть и делать, будить такую маленькую девочку, чтобы побить ее, — разве ж это не тиранство, говорю?
Г р а с а (Маклене). Зачем ты ее будишь?
М а к л е н а. Она сама просила…
Г р а с а. Зачем?
М а к л е н а. Да ведь вам сегодня, может, на фабрику, вот я вчера и подумала… Мы с ней вместе придумали пораньше на кана… на базар…
Г р а с а (перебил). Ступай домой!
М а к л е н а. …пока другие не расхватали…
Г р а с а. Я должен поговорить с паном Зброжеком. Ступай! (Выждав, пока Маклена ушла в подвал, Зброжеку.) Вам хочется еще раз напомнить о квартплате, так лучше напомните мне. Это будет умнее.