Д а р ь я. Ну, я уж вокруг себя не обернусь. Десять лет не танцевала.
И г о р ь. Попробуем.
Танцуют.
К а т я. Покружимся, Антонина Васильевна?
Н и к о д и м о в а. Вам бы лучше сохранить расстояние…
К а т я. Не понимаю вас!
Н и к о д и м о в а. Еще не известно, что я за птица.
К а т я. Главное, что вы об этом знаете сами. По-моему, так.
Н и к о д и м о в а. Скажите, а вам было трудно — там?
К а т я. На фронте? Как всем… Спать очень хотелось. За всю войну еще не отоспалась. А к остальному привыкла.
Н и к о д и м о в а. Странно, вас как будто и не коснулась война.
К а т я. Коснулась… Я просто не показываю! Зачем? Всем сейчас трудно. Нет такого человека, кого бы горе обошло! Я лично не встречала.
Танцуют Елизавета и Манежников.
Е л и з а в е т а. Вы жили где-то в Заячьем?
М а н е ж н и к о в. Нет, на Лиговке.
Е л и з а в е т а. Люблю этот район. Разбомбили?
М а н е ж н и к о в. Во время блокады я редко бывал дома. Однажды пришел, а там…
Е л и з а в е т а. Понимаю. Как хорошо я вас понимаю — самой удивительно! Но теперь уж все наладится. Квартиру хорошую дадут, женитесь. Вы не были женаты?
М а н е ж н и к о в. Как-то не собрался.
И г о р ь. Предлагаю поменяться дамами!
Е л и з а в е т а (Манежникову). С Катькой ему потанцевать захотелось. (Громко.) Это нечестно: белый вальс!
И г о р ь (вновь подхватывает Марианну). Николай Гаврилович, не отставайте!
М а н е ж н и к о в. Катя, если позволите…
К а т я. Почему же нет?!
Танцуют.
Д а р ь я. Олесь, ты чего сбоку?
О л е с ь. Смотрю на всех. Интересно.
Д а р ь я. А танцевать?
О л е с ь. Я не умею.
Д а р ь я. Поучу.
О л е с ь. Мне и так хорошо.
Д а р ь я. Зато за столом садись со мной рядочком. Я слышала, ты поешь хорошо. Вместе петь станем. Лады?
О л е с ь. Я с мамой сяду, а вы — с нами. Только не обижайтесь, что я так говорю.
Д а р ь я. Разве можно!
Кончился вальс.
М а н е ж н и к о в. Так ни слова и не сказали друг другу. Плохой я кавалер, Катя.
К а т я. А мне и так понравилось. Могу еще.
М а н е ж н и к о в. Вы слишком добры. Простите за неуклюжесть.
К а т я. Сядем рядом и наговоримся досыта. Только Игоря возьмем с собой. Какой он чудесный человек оказался! Правда?
М а н е ж н и к о в. Более чем правда. Более чем…
Рассаживаются: Манежников с Катей, справа от нее — Игорь, слева от Манежникова Елизавета, рядом с Игорем — Марианна, затем — Никодимова, Олесь и Дарья Власьевна.
Д а р ь я. Зелье сама открою. (Открывает шампанское.) Ай, тоже салют!.. А уж слова говорите, кто пограмотнее. Слова нужны настоящие. (Разливает шампанское.) А, профессор?
М а н е ж н и к о в. Я в ораторстве не очень чтоб.
Д а р ь я. Стыдобища какая! Профессор Советского Союза — нечего сказать.
И г о р ь. Так пусть каждый сантиметр Ленинграда вернется на свое место! Люди не вернулись, а город вернется.
Д а р ь я. Верно: горе — свое, а счастье — общее. Помню, снимали доски с Медного Всадника. Всю блокаду был заколоченный, бедняга. Ох, как ждали люди!.. Вот оно — лицо Петруши нашего, вот и голова коня, и копыта, и змей!.. Это верно все: красотой нашей — да по харе ему, кровососу поганому!.. Девочки из ПВО доски-то сбросили, стоят и поют: «Любимый город может спать спокойно»…
О л е с ь (тихонько подхватывает).
Все поют негромко, оценивая пророческий смысл популярной довоенной песни.
М а р и а н н а (подхватывает).
В с е (вместе).
О л е с ь (вырываясь из хора звонким мальчишеским дискантом).
Пауза.