М а д и н а. Как ты на трибуне стоишь, нужно ли здесь?
И н с а ф. Правда ваша.
М а х м у т. Опять «правда ваша»?
И н с а ф. Да-да, правда…
М а х м у т (внезапно вспыхнув). «Правда ваша», «правда ваша», «правда ваша!» Откуда это бесконечное «правда ваша»? А ваша-то, ваша правда где? Может, вы, Инсаф Мисбахович, так «правдой вашей» и родились? Или уже потом таким выросли?
И н с а ф. Я-то?
М а х м у т. Вы.
И н с а ф. Каким я родился, я, товарищ Юлбердин, не помню, а вот что рос я мальчиком — смышленым, живым, как говорится, крепкоголовым — помню хорошо. Как вспомню — плакать хочется.
М а д и н а. Только и осталось в воспоминания пуститься…
И н с а ф. Я, Мадина-ханум, на вопрос отвечаю.
М а д и н а. Других вопросов полно, на них тоже придется ответить.
И н с а ф. Пусть. Какой вопрос раньше задан, на тот прежде и отвечать нужно.
М а д и н а. Инсаф Мисбахович, удивляешь ты меня…
И н с а ф. Спасибо, что спросили, товарищ Юлбердин. Говорят, в кои-то веки и незаряженное ружье выстрелит. Расскажу.
М а д и н а. Инсаф!
И н с а ф. Но однажды там, где другой бы согнулся и потом выпрямился, я сломался. С хрустом переломился. Видать, из твердой породы был. Сломался, товарищ Юлбердин! В «правду вашу» превратился.
М а х м у т. Кто сломал? Когда?
И н с а ф. На этот ваш вопрос мой ответ будет долгим.
М а д и н а. Инсаф! (Кивает на Махмута.) Время ведь не только наше.
М а х м у т. Время — ваше. Рассказывайте.
И н с а ф. Давно это было. Я тогда учился в пятом классе. Готовили нас приветствовать передовиков района. Я должен был подойти к краю сцены и крикнуть в зал всего четыре слова: «Мы пойдем дорогой отцов!» «Не пойду и не скажу!» — отказался я наотрез. Тут целая буря поднялась. Вожатая к классной руководительнице побежала, классная руководительница к завучу, завуч к директору. Сняла каждая с меня стружку сколько положено, и наконец, уже всего обструганного, перед директором поставили. И уговаривал, и угрожал директор. Я крепко на своем стоял: «Нет, не пойду! Нет, не скажу!» — твердил я. «Тогда сейчас же вызовем твоего отца!» — сказал директор. У меня дыхание перехватило, голова закружилась. «Пойду, скажу…» — прошептал я. «Вот и хорошо, и всегда таким послушным, таким покладистым будь», — похвалил меня директор и по спине похлопал. Жесткая была рука, увесистая. А на слете я вышел и четко, отрывисто крикнул: «Мы пойдем дорогой отцов!» Крикнул, убежал за кулисы и так там плакал, по полу катался! Как раз тогда моего отца за кражу государственного имущества на четыре года посадили в тюрьму. С тех пор стал я говорить готовыми словами и «правду вашу» прибавлять. Даже на собраниях начинаю с того, что к предыдущему оратору присоединяюсь. Вот какой я человек. Сумел объяснить?
Пауза. Тем временем М а д и н а несколько раз открывает и закрывает сумку, что-то ищет.
М а х м у т. Объяснить сумели. Если я вас правильно понял…
И н с а ф. Пожалуйста, поймите…
М а х м у т. Если я правильно понял, вы вину свою признаете?..
И н с а ф. Вину мою и без меня уже признали. Суда ждем.
М а х м у т. Кто признал?
И н с а ф. Комиссия. Специальная комиссия.
М а д и н а. Может, еще не поздно?
М а х м у т. Поздно. Комиссию на завод я послал. Сигналы были.
Растерянность. Пауза.
М а д и н а. Ты, опять ты. Всюду ты! Что за чертов круг! Куда ни ткнемся — ты. Нет, нет! Не чертов круг. Это жизнь так кругами ходит. Сама нас к тебе, к защитнику, к спасителю, привела. Спаси, защити, Махмут! Все в твоих руках. Отпусти грехи, отведи беду!
М а х м у т. Тут не беда, Мадина, тут преступление.
М а д и н а. Все равно спаси! В твоей воле, в твоих руках!
М а х м у т. Не моли так, Мадина. Ты меня знаешь. Я не изменился.
М а д и н а. Пусть! Пусть не изменился, все равно молю!
М а х м у т. Простите, я вам голую правду скажу, без прикрас: взять Мисбахова под защиту — бесчестно и несправедливо. Несправедливо и бесчестно. Его судьба не в моих руках, а в руках закона.
М а д и н а. Честь… справедливость… закон… И чего вы, такие насквозь честные, насквозь справедливые, этой самой честью весь мир пугаете, в страхе держите? Ею, как пенсионер палкой, грозитесь, грозитесь, грозитесь… А мы кто? Людей грабим, чужое отнимаем? Дармоеды мы, захребетники? Мы — общественность. Никому не угрожаем, никого не объедаем, живем, как время велит, как нужда подскажет. Мы — большинство. А вы большинством править хотите… Приписка, видите ли! Золотые горы он себе приписал! Зарок свой забыл, клятву свою преступил, для народа старался. Ради завода! Ради коллектива!