М и ш а. Ну его.
А г н и я В л а с ь е в н а. Лидочка! Я срочно в девятую палату. Запишите назначения, раздайте лекарства. (Шестопалову.) Жена заморила или на фронте отощал? Пить надо меньше. (Стремительно уносится из седьмой палаты.)
П а н а на ходу сдергивает с койки Афони фанерку с температурной таблицей, грозит Мише пальцем.
П а н а. Докуришься! Допрыгаешься! Туда же попадешь!.. (Уходит.)
Лида берет с подноса поставленные няней мензурки, заглядывая в журнал назначений, расставляет их по тумбочкам.
Л и д а. Пейте на здоровье, крепите оборону… Вам стрептоцидик. Та-ак. Вам — салицилка, аспирийчик… (Подходя к койке Миши.) А этому архаровцу плетку хорошую, чтоб берег себя.
М и ш а. Тебя что, не сменили?
Л и д а. Не сменили. Старшей сестре похоронная с фронта. Слегла…
М и ш а. Вон оно что! И у вас тут горе.
Л и д а. Не-ет, у нас только радости… (Кладет порошки на тумбочку. Няне.) Все. В восьмой палате Пана выполнит назначения.
Н я н я уходит. Лида присаживается на табурет. Трясет градусник. Сует его Мише под рубаху.
М и ш а. Так я че, под наркозом в самом деле крыл?..
Л и д а. Крыл? Громил! Ниспровергал!.. Вон ваш товарищ не даст соврать.
Р ю р и к. Х-хо-э-э! Только теперь я окончательно убедился: против сибиряка по мату никто не устоит! Уж на что саратовские молодцы!..
М и ш а. А че! Мелкота! Вот у меня дед был, как даст — вороны с неба сыплются! Хотите верьте, хотите нет, в тридцать три колена загибал!..
Р ю р и к (подождав, чтоб Лида отошла). Дурында! В тридцать три! Она вон возле тебя и так и эдак, родненьким называла, а ты пластаешь…
Л и д а. Саратовский боец тут одного костылем…
Р ю р и к. Заглядывают в палату, хохочут. Цирк им! Сестрица ка-ак топнет ногой: «Человек в невменяемом состоянии, и смеяться над ним могут только идиоты». Я и отоварил одному костылем по кумполу! Покеда!
Рюрик подмигивает Мише, пристраиваясь на костылях.
М и ш а. Че подмаргиваешь? Окривеешь!
Р ю р и к удаляется из палаты, прихватив за рукав Попийводу и коленкой вытолкав любопытно вытягивающего шею Восточного человека. Афоня все так же плоско лежит под одеялом. Шестопалов отвернулся лицом к стене.
(Возвращая Лиде градусник.) Ребята подначивали меня. Теперь вот условия создают.
Л и д а. Не переживай. Обычная картина. Ой, температура подпрыгнула.
М и ш а (неожиданно для себя погладил руку Лиды). Как подпрыгнула, так и спрыгнет. А наркоз ты мне давала?
Л и д а. Я. Говорю же — старшая сестра не вышла. Она прекрасный анестезиолог. Я первый раз. Изнервничалась вся. А ты мучился, бился, рвался, рубашку испластал.
М и ш а. Сколько раз сосчитал?
Л и д а. Сто двадцать. (Шарит в кармане, перебирает порошки.)
М и ш а. А первый раз, когда ранили, всего семь раз. Раз — вдох, два — выдох… И готов! (Пауза. С тоской.) И вздымет со стола, и понесет, будто звездочку в темную ночь… Летишь и видишь, как гаснешь… Вот так, поди, и умирают люди? А тебе самой-то не приходилось бывать под наркозом?
Л и д а. Нет, не приходилось. (Нашла порошок, развернула.)
М и ш а. И не надо, и не надо. Ну его!
Л и д а. Но я представляю. (Высыпает Мише в готовно подставленный рот порошок, дает запить.) Я маленькая в станице у бабушки в гостях играла с ребятами, они бросили в меня ворох соломы, навалились… Я задыхаюсь, боюсь, они не отпускают…
М и ш а. Во, во! Точно! Хочется рвануться, выкрикнуть удушье…
Л и д а (сама себе, тихо). Ты и рванулся. Чуть-чуть пошевелил пальцем. И крикнул. Шепотом, едва слышно.
М и ш а. Третье ранение… сказывается.
Л и д а. Потом, после войны, долго не сможешь заходить в аптеки и больницы — дурно будет делаться от запаха лекарств.
М и ш а. Дожить еще надо до этого «потом». Ох и порошок! Тьфу! Голимая отрава.
Л и д а. Ничего, ничего. Может, температуру снимет? (Щупает лоб Миши.) А мне тебя жалко было…
М и ш а. Жалко? С чего бы?
Л и д а. Лежишь распятый на операционном столе. Рубашка рваная, пульс слабый, жизнь едва в тебе теплится… только пот на лбу… мелкий-мелкий выступает… Я его вытру тампоном — выступит, вытру — выступит… И радуюсь — живой человек, только беспомощный… И вот — ты не смейся, ладно? И вот у меня такое ощущение, что ты мой младенец, ну, мой, совсем мой, мною рожденный… Не смейся, пожалуйста.