НОНА. Да.
ДЕСИМА. И спать он будет на соломе?
НОНА. Да. Но, может быть, ему и соломы не дадут.
ДЕСИМА. И будут звенеть железные цепи?
НОНА. Да.
ДЕСИМА. И так целую неделю?
НОНА. Может быть, месяц.
ДЕСИМА. И он скажет тюремщику: «Я здесь из-за моей красивой и жестокой жены, из-за моей красивой и ветреной жены». Так он скажет?
НОНА. Может быть, и нет, если не будет пьян.
ДЕСИМА. Но он будет так думать. И каждый раз, когда он почувствует голод, каждый раз, когда он почувствует жажду, каждый раз, когда он замерзнет на каменном полу, он будет так думать, и с каждым разом я буду казаться ему еще и еще прекраснее.
НОНА. Ну нет. Он возненавидит тебя.
ДЕСИМА. Плохо ты разбираешься в мужской любви. Если Святой Образ в церкви, где ты на Пасху ставишь свечи, так мил и приветлив, почему же ты возвращаешься домой с ободранными коленками?
НОНА (в слезах). Я поняла! Ты жестокая, плохая женщина! Ты не будешь играть эту роль, чтобы Септимуса забрали в тюрьму, а ведь он настоящий гений и не может позаботиться о себе.
Заметив, что Нона заливается слезами, Десима делает еще одну попытку завладеть омаром и почти достигает цели.
НОНА. Нет! Нет! Ничего не получишь! Я разобью бутылку, если ты подойдешь близко. Никакая другая женщина не обходится так с мужчинами, как ты, а ведь ты давала обет в церкви. Да, да, так оно и есть! И молчи! (Десима опять пытается взять омара, но Нона, все еще плача, прячет его в карман) Даже не думай о еде, ничего не получишь. Я никогда не давала брачный обет в церкви, но если бы дала, не стала бы обращаться с мужем, как с ослом лудильщика. Если бы я поклялась перед Богом… Нет, меня хорошо воспитали. Моя мать всегда говорила, что нелегко затащить мужчину в церковь.
ДЕСИМА. Ты влюблена в моего мужа.
НОНА. Только потому, что я забочусь, как бы он не попал в тюрьму, ты решила, будто я влюблена в него. Бессердечной женщине никогда не понять, как можно жалеть мужчину, в которого не влюблена, ведь ты никогда никого не жалела! Я не хочу, чтобы его посадили в тюрьму. И если ты не сыграешь эту роль, ее сыграю я.
ДЕСИМА. Когда я выходила за него замуж, то заставила поклясться, что он не будет играть ни с кем, кроме меня, и ты об этом знаешь.
НОНА. Всего один раз, к тому же в роли, которая никому не может принести славы.
ДЕСИМА. Так всё и начинается. А потом тебе всю жизнь придется произносить слова, которые никто не будет слышать.
НОНА. Один разочек Септимус нарушит клятву а роль я уже выучила.
ДЕСИМА. Ни для кого на свете Септимус не нарушит клятву.
НОНА. Один человек есть, ради которого он это сделает.
ДЕСИМА. Ты имеешь в виду себя?
НОНА. Да, себя.
ДЕСИМА. Ты помешалась.
НОНА. Или у меня есть тайна.
ДЕСИМА. Неужели? Небось утаскивала Септимуса в уголок и нашептывала ему, какая у него плохая жена, а ему только и надо, что поговорить обо мне.
НОНА. Ты думаешь, будто знаешь все его мысли, потому что ты колдунья.
ДЕСИМА. Я колдунья и потому знаю его мысли. Помнишь, как в его песне? Мужчина начинает (поет):
А женщина отвечает:
НОНА. Ты знаешь все его мысли. Как бы не так! С глаз долой, из сердца вон.
ДЕСИМА. Тогда смотри, что у меня за лифом. Септимус посвятил это мне. Он воспел меня, мою красоту – глаза, волосы, цвет лица, фигуру, талию, ум – всё. А есть и другие стихи. А вот еще одно, коротенькое, которое он дал мне вчера утром. Ведь я прогнала его, и ему пришлось спать одному.
НОНА. Одному?
ДЕСИМА. Он лежал один, не мог заснуть и сочинил песню, в которой желает себе ослепнуть, чтобы не мучаться, глядя на мою красоту. Вот, слушай! (Опять поет.)
НОНА. Конечно же один в постели. Я знаю, это длинное стихотворение, я знаю его от начала до конца, знаю наизусть, хотя не читала из него ни слова. Четыре строчки в каждой строфе, четыре ударения в каждой строчке, всего четырнадцать стихов – будь они прокляты!
ДЕСИМА (достает рукопись из-за лифа). Ты права, четырнадцать строк. Здесь стоят цифры.
НОНА. И там еще одно – из десяти стихов, в каждом из которых по четыре и три стопы.
ДЕСИМА (заглядывает в другой листок). Да, все стихи из четырех и трех стоп. Но откуда ты знаешь? Я никому их не показывала. Это наша тайна, его и моя, и никто не должен о них знать, пока они не полежат у меня на сердце.