МИССИОНЕР. У них отняли бархатный путь. Они требуют опасности.
Г-ЖА БЛАНКЕНЗИ. Вы слишком много разглагольствуете о каких-то вшивых босяках…
МИССИОНЕР. Уж я-то знаю, что такое вши, а вы — нет…
Г-ЖА БЛАНКЕНЗИ. Я от них тоже пострадала, представьте себе, но я от них избавилась. Есть соответствующие препараты.
БАНКИР. Да, в этом нет ничего зазорного, моя жена тоже их подхватила. Где же? В местном городе.
ЖЕНЩИНА-ВАМП. Чем они грязнее, тем я чище. Пусть они заберут себе всех вшей в мире.
МИССИОНЕР. Я именно это и хотел сказать.
Г-ЖА БЛАНКЕНЗИ. Так бы и сказали.
МИССИОНЕР (словно чтец). Они отступают, как море, унося с собой и на себе, будто сокровища, свою нищету и позор, свою грязь… и мы, отступая сами, как море, обретаем вновь свою славу, свою легенду. Все, что было разрушено, они уносят с собой. Они причесали нас мелким гребешком.
БАНКИР (назидательно). Они расставляют все по местам.
Пауза.
СОЛДАТ. Эх, были бы у нас вожди!
Удары молотка. Все умолкают и снова впадают в сонливость.
V
Ширма представляет собой интерьер борделя, который мы видели вначале.
Малика идет справа от ширмы и будто разговаривает с кем-то, кто спускается.
МАЛИКА. Ты спускаешься с Небес или поднимаешься из Ада? Стань невесомым, если не хочешь, чтобы узнали, что ты к нам приходишь…
Появляется Малек, третий араб.
Давай.
Она протягивает руку, но Малек выбегает. Малика смеется. Зажигается свет. Из-за ширмы выходит Джемиля, почти раздетая. Обе они во время спокойного разговора будут стоять в своих утяжеленных юбках. Извините: в руках у Джемили будет стакан и зубная щетка. Во время диалога она будет чистить зубы.
ДЖЕМИЛЯ. Вышли, все трое?
МАЛИКА. Да, но надо было видеть их голые морды. Они пользуются ночью как вуалеткой. Как Лейла своей чадрой. Когда они пьяны, в качестве вуалетки им служит опьянение. А для нас круг сужается… по крайней мере, я на это надеюсь. Тебе тоже так кажется?
ДЖЕМИЛЯ. Не знаю, как было раньше, я была в Бордо, но, мне кажется, все идет неплохо. Атмосфера вокруг борделя все солидней.
МАЛИКА. Атмосфера сгущается. Жена булочника больше мне не улыбается, когда дает сдачу, а я не осмеливаюсь заговорить, я зайду слишком далеко, стану слишком прекрасной. Через два-три дня я уже не смогу пойти ни на почту, ни вообще куда-либо.
ДЖЕМИЛЯ. Нам будет трудно…
МАЛИКА. Идиотка! Не говори так, как они, когда уходят отсюда! Если тебе не хватает сил, не будь шлюхой. (Вынимает из кармана две сигареты, зажигает одну из них, а другую протягивает Джемиле.)
ДЖЕМИЛЯ. Прости меня.
МАЛИКА. Я-то чувствую, что мне по плечу держать на себе весь бордель. В конце концов с меня все и пошло.
ДЖЕМИЛЯ. Как вы за это взялись?
МАЛИКА. Мы не могли оскорблять людей, это было слишком грубо. Сама знаешь, время сейчас невеселое, поэтому мы потрудились, чтобы стать изобретательными в постели, с мужчинами. Они, наверное, передавали друг другу, а может, то счастье, что мы им дарили здесь, читалось на их лицах.
Наверху возобновляется короткий диалог.
МАТЬ (Кадидже). Я слишком взволнована, даже смотреть боюсь. Есть новости?
КАДИДЖА. Да. Нам с тобой на смену пришла Омму, она его и приведет.
Сержант, облокотившийся на кресло Матери, зевает, затем указывает на Малику и принимает до смешного «выигрышную» позу.
СЕРЖАНТ (со смехом). Ты права, и я тобой восхищаюсь. Я тоже был красивой девчонкой. Мы бы никогда не договорились, разве только для того, чтобы всем дать просраться…
МАЛИКА (Сержанту, но глядя на Джемилю). При мне мало бы что осталось от твоего героизма.
СЕРЖАНТ (Малике). Я не пронырливый, дорогуша, я такой утонченный, что можно сказать: «Я пронырливая».
МАЛИКА (так же). Я более сильный и более жесткий, чем ты…
СЕРЖАНТ (в том же тоне). Я более нежная и мягкая, чем…
МАЛИКА. Я более строгий и холодный, чем…
СЕРЖАНТ (громко кричит). От моих уст к твоим мы, такие нежные, могли бы, даже на таком расстоянии, соединить струйки слюны, такие тонкие и блестящие, как Смерть…