ИРМА. Я вас об этом просила…
ЕПИСКОП. Зашиты, Мадам Ирма.
ИРМА (с досадой). По крайней мере вы позволите мне поинтересоваться… так сказать, с профессиональной точки зрения? Я сказала, две тысячи.
ЕПИСКОП (голос его вдруг становится звонче, четче, словно он проснулся. Он выказывает некоторое раздражение). Не очень-то и утомляли себя. Всего шесть грехов, и вовсе не самые мои любимые.
ЖЕНЩИНА. Шесть, но смертных! И мне трудно было подыскать их!
ЕПИСКОП (обеспокоенно). Как, значит, они были ненастоящие?
ЖЕНЩИНА. Самые настоящие! Я имела в виду, что с трудом совершала их! Если бы вы знали, что нужно преодолеть, через что пройти, чтобы прийти к неповиновению.
ЕПИСКОП. Я догадываюсь, детка. Заведенный порядок вещей так безобиден, что позволено все или почти все. Но если твои грехи фальшивые, признайся сейчас.
ИРМА. Ну нет! Я уже слышу ваши претензии, когда вы придете в следующий раз. Нет, они были настоящие. (Женщине.) Развяжи ему шнурки. Разуй его. Смотри, чтоб он не простудился, пока его будут одевать. (Епископу.) Выпьете грога, что-нибудь горячее?
ЕПИСКОП. Спасибо. У меня нет времени. Мне надо идти. (Мечтательно.) Да, шесть, но смертных!
ИРМА. Идите сюда, вас разденут!
ЕПИСКОП (умоляя, почти на коленях). Нет, нет, не сейчас.
ИРМА. Пора. Давайте! Быстро! Быстрее!
За разговорами его раздевают. Вернее, откалывают булавки, развязывают тесемки, поддерживающие мантию, епитрахиль, стихарь.
ЕПИСКОП (обращаясь к Женщине). Так ты действительно согрешила?
ЖЕНЩИНА. Да.
ЕПИСКОП. Ты совершала эти поступки? Все эти поступки?
ЖЕНЩИНА. Да.
ЕПИСКОП. И когда ты приближалась, обратив ко мне свое лицо, его освещали отблески пламени?
ЖЕНЩИНА. Да.
ЕПИСКОП. И когда моя рука с перстнем лежала на твоем лбу, в знак прощения…
ЖЕНЩИНА. Да.
ЕПИСКОП. И когда мой взгляд погружался в твои прекрасные глаза?
ЖЕНЩИНА. Да.
ИРМА. А в этих прекрасных глазах, Монсеньор, хоть промелькнуло раскаянье?
ЕПИСКОП (вставая). Галопом. Но не раскаянья я там искал. Я видел там сладостное желание греха. Ее огромным глазам открылась пропасть — смертельная бледность оживляла — да, Мадам Ирма, оживляла ее лицо. Но наша святость потому и существует, что мы прощаем ваши грехи. А были ли они притворными?
ЖЕНЩИНА (вдруг кокетливо). А если мои грехи были настоящие?
ЕПИСКОП (менее театрально). Ты с ума сошла! Я надеюсь, ты не совершала всего этого на самом деле?
ИРМА (Епископу). Да не слушайте ее. Будьте спокойны за ее грехи. Здесь нет…
ЕПИСКОП (прерывая ее). Я прекрасно это знаю. Здесь нельзя совершить зла. Вы живете во зле. Без угрызений совести. Как могли бы вы совершить зло? Все это игры Дьявола. Так и можно узнать его. Он — великий Актер. Вот почему Церковь прокляла актеров.
ЖЕНЩИНА. Вас пугает реальность, не так ли?
ЕПИСКОП. Будь твои грехи настоящими, это были бы уже преступления, и я бы вляпался в дурную историю.
ЖЕНЩИНА. Вы пошли бы в полицию?
Ирма продолжает его раздевать. Однако мантия еще на нем.
ИРМА (Епископу). Оставьте ее с вашими вопросами. (Опять слышится тот же страшный крик.) Опять они! Я заставлю их замолчать.
ЕПИСКОП. Этот крик не был притворным.
ИРМА (обеспокоенно). Не знаю… что вообще мы знаем, да и какая разница?
ЕПИСКОП (медленно приближается к зеркалу, останавливается перед ним). Ответьте мне, зеркало, ответьте же. Я здесь для того, чтобы опознавать зло и невинность? (Ирме, очень тихо). Выйдите. Оставьте меня одного!
ИРМА. Поздно. На улице будет уже небезопасно…
ЕПИСКОП (умоляюще). Только минутку.
ИРМА. Вы здесь уже два часа двадцать минут. Лишних двадцать минут…
ЕПИСКОП (гневно). Оставьте меня одного. Подслушивайте у дверей, если хотите, я знаю, вы это делаете, и возвращайтесь, когда я закончу.