Г у б е р н а т о р. Прошу тебя, не говори мне больше об этом. И об отъезде на юг. Это было бы трусостью, обыкновенной трусостью. Надеюсь, ты знаешь, что я не трус. (Встает из-за стола.) А теперь ступай, дорогая, ступай. Скоро наступит день, еще один день… Какой же это, Анна Мария? Третий или уже тридцатый?
А н н а М а р и я. Не считай! Не считай! Если перестанешь считать, сразу же почувствуешь себя иначе. Вот увидишь.
Р а с с к а з ч и к. Итак, мы уже знаем. Не только молочники, все обитатели этого города избегают теперь площадь перед губернаторским дворцом. «Перестали ходить»… А ведь это было всегда излюбленным местом послеобеденных и вечерних прогулок здешних обывателей. Украшенная живописными скверами, площадь эта играла роль местного салона, и никому не приходило в голову, что тут можно было бы вести себя иначе, чем в салоне. Только два дня назад казалось, что можно… Следует признать, что менее всего это удивило самого губернатора. Когда он вышел на балкон и увидал грязные волны толпы, заливающей великолепную площадь, первой его мыслью было спокойное признание, которое, как вздох, вырвалось из уст пожилого господина: ну конечно, когда-нибудь это должно было произойти… Он долго смотрел, словно считая сотни этих впервые увиденных лиц. Это были они, люди, которыми он правил. Они заполнили уже всю площадь, голова к голове, и только считанные шаги отделяли их от безмолвной стены пехоты, вытянувшейся двумя шеренгами вдоль фасада дворца. Стоявший на правом фланге командир роты не спускал глаз с одинокой фигуры губернатора на балконе. Ах, как же он был тогда одинок! Вдруг из середины толпы словно выстрелил крик, резким хлопком ременного кнута, и сразу же десять, двадцать других возгласов. Сумрачная волна двинулась с места, воздев кулаки. Зазвенели какие-то стекла, одно разлетелось в дверях балкона. И тогда губернатор потянулся к карману, достал платок, и он на мгновение сверкнул в его поднятой руке, словно огромный белый цветок…
Губернатор, в мундире, сидит за письменным столом.
П р е ф е к т (у стола, в почтительной позе). Вчера умерло еще пятеро раненых, ваше превосходительство. Состояние остальных не внушает опасений. Недели через две все выпишутся из больницы.
Г у б е р н а т о р. Итак, сколько? Окончательно — сколько?
П р е ф е к т (тише). Сорок два, ваше превосходительство. В том числе одиннадцать женщин.
Губернатор закрывает глаза, долго молчит.
(Наблюдает за ним; немного погодя.) Осмелюсь спросить, прикажете заказать гробы, ваше превосходительство, или же — в общую могилу?
Г у б е р н а т о р (открывая глаза). Общая могила? О чем вы говорите?
П р е ф е к т. Это, ваше превосходительство, роется такая большая яма… Дешевле и быстрее.
Г у б е р н а т о р. Дешевле — не важно. Важно быстрее. Кончайте с этим сегодня ночью.
П р е ф е к т. Осмелюсь заметить, что еще не все убитые опознаны.
Г у б е р н а т о р. За дверью ждет его преподобие отец Анастази. Он вам скажет, что господь опознает всех на Страшном суде.
П р е ф е к т. Это совершенно верно, ваше превосходительство. Однако прокурор требует…
Г у б е р н а т о р. Я уже сказал. Кончайте с этим нынешней ночью. На погребение допустить только ближайших родственников: родителей, детей, братьев, сестер. Не более двухсот человек.
П р е ф е к т. А если соберется больше, ваше превосходительство?
Г у б е р н а т о р. Только ближайшие родственники. Никаких зевак. Ах да! Прикажите-ка снять посты у дворца.
П р е ф е к т. Осмелюсь заметить, ваше превосходительство, что я имею право не слышать некоторых распоряжений, вернее, наоборот, я не имею права их слышать, если даже они исходят из уст высокопоставленных особ.
Г у б е р н а т о р. Гм. Вашим ушам угрожают более странные вещи. Я решил с сегодняшнего дня совершать пешие прогулки по городу.
П р е ф е к т. Боюсь, что я не совсем вас понял, ваше превосходительство.
Г у б е р н а т о р (жест в сторону окна). Если они перестали приходить, то я пойду к ним.
П р е ф е к т. Не имеете ли вы в виду, ваше превосходительство, нечто вроде хождения по улицам?
Г у б е р н а т о р. Разумеется, нечто в этом роде. Не исключая предместий, мой дорогой. Я хочу знать, что обо мне говорят, даже больше, — что обо мне думают. Для этой цели необходимо присмотреться вблизи к человеческим лицам.