Кабинет. Г у б е р н а т о р сидит в кресле, держит письмо, найденное Лукой.
Р а с с к а з ч и к (стоя за его спиной, читает). «… Я пишу вам потому, что этой ночью мне приснились ваши похороны. Меня удивило, что вас хоронят не в черном гробу, как пожилых людей, а в совершенно белом, как молодых девушек. Полицейские несли этот гроб не на плечах, а на головах, а за гробом шли тоже одни полицейские. Ворота и окна, мимо которых двигалось погребальное шествие, были пусты и закрыты. Это было такое поразительное зрелище, что я проснулась и тотчас же решила написать вам письмо, хотя, быть может, это и оскорбляет память тех бедных людей, которых вы велели убить. Все же я подумала о том, что вы совсем одиноки теперь, а может, даже и всегда были одиноки, — ведь люди, которые вас окружают, наверняка черствые эгоисты и думают только о себе. А когда я еще подумала, что вам наверняка это тоже известно, мне сделалось так горько, словно я знакома с вами лично. На самом деле я видела вас лишь однажды, когда вы проезжали в открытом автомобиле мимо нашей гимназии. Собственно, я только хочу сказать, что мне вас немного жалко. Я стыжусь этого, но это так… Мне жаль людей, которые совсем одиноки. Пожалуйста, сожгите это письмо, которое я не решаюсь и подписать, ведь я всего лишь маленькая, глупая гимназистка».
Губернатор зажигает свечу на столике, подносит письмо к пламени; молча смотрит на горящую бумагу.
Разумеется, он не мог не удовлетворить просьбу маленькой незнакомки, ибо из всех анонимок, которые теперь получал, эта — о диво! — затронула его особенно сильно. Она возбудила чувство, которого губернатор, человек крепкий и суровый, доселе не изведал. Она возбудила неизъяснимую тоску о той жизни, которая бы могла быть… Маленькая незнакомка не написала этого прямо, но как будто имела в виду нечто такое, что для него было уже слишком поздно. Пожилой господин устыдился при мысли, что чувство позднего сожаления так и останется с ним до конца и все смогут теперь понять это по его лицу. К счастью, ему вспомнилось и нечто такое, что позабавило его: полицейские, которые тащат его белый гроб не на плечах, а на головах. В этой абсурдной картине было что-то от шествия кондитеров, несущих кому-то на день рождения свои изысканные, обсыпанные сладкой пудрой изделия. Чего только не взбредет на ум маленькой, напуганной гимназистке!
Назавтра, в полдень, в губернаторский дворец пожаловали немногочисленные, но избранные гости. Это Анна Мария устроила мужу сюрприз: ничто так не отвлекает истомленный ум, как гомон салона, заполненного людьми столь же хорошо знакомыми, как мелодия песенки, которую насвистываешь по привычке. Ступим и мы, непрошеные, на сверкающий губернаторский паркет.
Просторная гостиная, по бокам двери открыты в соседние комнаты; гости стоят группами, сидят за столиками либо снуют между ними; среди них — Р а с с к а з ч и к. Одну из групп составляют Г у б е р н а т о р, С у с а н н а и н е с к о л ь к о г о с т е й, пожилых и молодых, штатских и военных. За одним из столиков А н н а М а р и я, о т е ц А н а с т а з и и н е с к о л ь к о д а м, преимущественно пожилых; среди гостей находится и П р е ф е к т полиции, который, наблюдает за всем и всеми. С л у г и разносят напитки и сласти.
С у с а н н а. О да! Так вот, господа, на мой следующий день рождения я приглашаю вас в столицу. Папа уже только делает вид, что упрямится.
П р о к у р о р. Однако прошу учесть, что и у нас имеется на сей счет свое мнение. Мы не отпустим его превосходительство.
П е р в ы й г о с п о д и н. Его превосходительство столько делает для нашего города…
А н н а М а р и я (тихо). Согласитесь, господа, что он уже достаточно сделал для этого ужасного города.
П е р в а я д а м а. Увы, дорогая Анна Мария, не все способны это оценить.
О т е ц А н а с т а з и. К счастью, милостивая государыня, у каждого из нас есть самый надежный счет — в небесном банке. Там записывают все, до последнего гроша.
С у с а н н а. Я два года уговариваю папу, чтобы он добивался поста в столице. Теперь уж он не станет упрямиться. А если бы послушал меня год или два назад…
Г у б е р н а т о р. Так что же, дитя мое, так что?
С у с а н н а (раздраженно). Ах, это не важно. Быть может, я говорю глупости. Но по крайней мере не делаю их.
А н н а М а р и я (тихо). Быть может, он сделал глупость, не приняв предварительно этой делегации. Но ведь… Как по-вашему, преподобный отец, не преувеличивает ли он сейчас немного? Как вы полагаете, господа?