А н н а М а р и я (после паузы). Ты говоришь так странно, Петр, словно не узнаешь нас, свою жену, детей… Раз ты жив, то почему говоришь, что ты не его превосходительство? Кто же ты тогда, скажи на милость?
М а н у э л ь (многозначительно взглянув на Анну Марию). Минуточку, мама. Наверняка у отца есть какой-то свой взгляд на положение, в котором мы теперь находимся, он и мы…
Г у б е р н а т о р. У меня ничего нет, Мануэль, ничего! Кроме того, что я дышу и смотрю на вас, ровным счетом ничего! Я совершенно пуст… (Помолчав, умоляюще.) Это вы, вы должны сказать мне, что случилось. Что, собственно, случилось?
С у с а н н а. Бедный папа! Мы! Вон уж до чего дошло!
М а н у э л ь. Но где ты пропадал эти три дня? Как избежал покушения? Надеюсь, ты не станешь утверждать, что ничего такого не было? Твой автомобиль разнесло в клочья, вместе с шофером.
Г у б е р н а т о р (подавленный). К сожалению, вместе с шофером.
А н н а М а р и я. Боже милостивый! У меня в спальне клочок твоей шинели, не более перчатки!
Г у б е р н а т о р. Действительно, это была моя шинель, только она была на другом человеке.
М а н у э л ь. Кто это был, отец?
Г у б е р н а т о р. Этому человеку предстояло погибнуть на рассвете следующего дня. Это был приговоренный. Я хотел спасти его…
М а н у э л ь. Понятно, ты был в тюрьме. Покушение было произведено в ста метрах от тюремных ворот. Вот оно что! Поздравляю, отец! Ведь в тюрьмах всегда имеются приговоренные! Отлично придумано!
Г у б е р н а т о р. Придумано? Что ты под этим подразумеваешь?
М а н у э л ь. Это же ясно. Великолепная вспышка интуиции! Ты считался с возможностью покушения в любую минуту. Это была именно та минута! Смертник и так бы погиб. Ты послал его вместо себя!
Г у б е р н а т о р (вскакивает, подходит к Мануэлю, он потрясен). Что ты сказал?
М а н у э л ь. Ты обманул судьбу! Да, это совершенно ясно!
Г у б е р н а т о р (пронзительно кричит). Нет! Нет! Я хотел его спасти! Анна Мария! Преподобный отец! Не верьте ему! Это подло — то, что он сказал, подло!
А н н а М а р и я. Успокойся, Петр! Присядь. Боже мой, мы все потеряли голову, болтаем чепуху…
Г у б е р н а т о р. Я знаю, что говорю. Я действительно хотел его спасти! Верь мне, преподобный отец…
О т е ц А н а с т а з и. Извините, ваше превосходительство, мне неудобно участвовать в сугубо семейном разговоре. И так я уже услышал слишком много. Человек, останки которого я лично окропил святой водой, был, оказывается, преступником, и не каким-нибудь заурядным, раз его приговорили к смерти. Возможно, он был врагом нашего общественного строя, бунтовщиком…
Г у б е р н а т о р. Да, вот именно! Он был чем-то вроде святого. К стыду своему, преподобный отец, мы оба слишком мало знали, что такое святость.
О т е ц А н а с т а з и. Я знаю столько, сколько необходимо знать нам, слугам церкви. (Строго.) Что вы теперь собираетесь делать, ваше превосходительство?
А н н а М а р и я. Вот именно! Мы оказались в ужасном положении. Что нам делать, Петр?
Г у б е р н а т о р. Не знаю, Анна Мария, не знаю… (Показывая на Мануэля.) Но если бы то, что он сказал, было правдой, хотя бы только частицей правды… По-верьте мне, я был готов погибнуть с честью и без страха. Господи, неужели, кроме всего прочего, я еще окажусь мерзавцем?
С у с а н н а. Не думай об этом, отец. Мы говорим вздор от радости, что ты жив…
М а н у э л ь. Вот именно, мы рады, что ты жив…
А н н а М а р и я. Да, ты даже не представляешь, как мы рады…
Г у б е р н а т о р (садится и задумывается, все смотрят на него в растерянности; пауза). А все-таки я должен над этим хорошенько поразмыслить. Может, я действительно мерзавец? Или, например, мошенник? Ну конечно, дорогие мои, мошенник во всяком случае! Все, кажется, думают теперь обо мне: говорите что хотите — этот губернатор был смелым человеком, по крайней мере погиб порядочно… (С болезненным недоумением.) А я жив! Не угодно ли! Жив! Вот видите, что получилось!
Долгая пауза.
А н н а М а р и я. Мне кажется, Петр, что, кроме нас, никто не должен знать…
М а н у э л ь. О чем, мама?
А н н а М а р и я. О том, что случилось на самом деле. О том, что ты жив, Петр. На твою могилу возложено сегодня столько цветов! Мы не должны лишать людей их глубокой скорби… Кроме того, нельзя компрометировать обряд, который преподобный отец свершил лично…