Г у б е р н а т о р. Справедливость, дорогие мои, невозможно скомпрометировать. Люди убеждены, что справедливость восторжествовала. Моя смерть была им куда нужнее, чем моя жизнь.
О т е ц А н а с т а з и. Однако я полагал, ваше превосходительство, что вы погибли от рук злоумышленников. Справедливость — это великое слово в данном случае неприменимо.
С у с а н н а. Не будем спорить о словах. Меня больше интересует, что нам, мне и маме, делать с нашими траурными нарядами. Лично я предпочла бы завтра спрятать их подальше.
А н н а М а р и я. Ты права, Сусанна, я тоже…
С у с а н н а. Впрочем, если вы считаете, что людям надо оставить их драгоценную веру в смерть губернатора…
Г у б е р н а т о р. Надо, Сусанна, надо! Цветы, о которых ты упоминала, Анна Мария, должны остаться на своем месте.
А н н а М а р и я (испуганно). Цветы, да… Но ты? Что будет с тобой, Петр?
Г у б е р н а т о р. Со мной? Что ж, оказывается, все-таки он был прав…
М а н у э л ь. Кто, отец?
Г у б е р н а т о р. Человек, чьи останки вы засыпали цветами. Да, он был прав, говоря, что дело не во мне… Я не трусил, хотел, чтобы он взглянул мне в лицо. И все же, Мануэль, тебе пришлось в конце концов подумать, что я трус! (Встает, подходит неверным шагом к одному из зеркал на стене гостиной, останавливается перед ним, долго рассматривает себя.) Я не знаю его, не знаю этого старика… Ты прав, Мануэль, он явно сделал нечто такое, что изменяет лицо… (Оборачивается.) Вы тоже не хотите его знать! Боитесь! Вы хорошо знаете, что то самое я сделал за вас… (Достает платок.) Это самое, вот! (Взмахивает платком.) За вас и для вас. За вас, Мануэль и Сусанна! За тебя, Анна Мария! Да и за тебя тоже, преподобный отец! А теперь ты, Мануэль, подумал, что я трус! (Кричит.) Все мы трусы — трусы и убийцы! Все. Нам остается уж только лгать — только лгать, до самого конца! (Умолкает, обессилев.)
А н н а М а р и я. Ты несправедлив, Петр. Все видишь в черном свете. И вдобавок ты неблагодарный, ибо вместо того, чтобы благодарить провидение…
О т е ц А н а с т а з и (строго). Вот именно, милостивая государыня. И мне кажется, что его превосходительство запамятовал о самом главном. Ведь мы имеем дело с явным вмешательством провидения. Случилось то, чему вы, ваше превосходительство, правильно или нет, придавали известное значение: выражаясь вашими словами, вы спасли свою честь в глазах общества. Но вместе с тем — спасли и свою жизнь! Боже правый, можно ли желать большего?
Г у б е р н а т о р (глядя на отца Анастази, моргает, словно вдруг ослепленный человек, открывает рот, точно для резкого ответа, но вместо этого разражается громким, облегчающим душу смехом; подходит к отцу Анастази, берет его под руку, отводит далеко в сторону, начинает говорить торопливо, задыхающимся голосом, как бы не замечая присутствия других). Да, дружище, да! Так оно и есть! Послушай, скажу только тебе, ибо это тайна… (Тише.) Когда я услыхал крики, что губернатор убит, мне страшно захотелось напиться воды, обыкновенной воды… Я тут же напился… Ах, какая это была вода! Я пил ее из жестяной кружки и чувствовал, как с каждым глотком ко мне возвращается нечто такое, от чего я отрекся… что-то единственное, великолепное! Да-да! Это было именно то! Дикая радость, что уже случилось! Уже случилось — а я жив! Жив! И буду жить. Пришлось только переждать собственные похороны — и вот я есмь! Я есмь. У благочестивой Анны Марии была такая испуганная мина… По правде говоря, и у тебя тоже, преподобный отец… (Поворачивается к остальным, с лукавой улыбкой, громко.) Но теперь все образуется. Мы уедем, Анна Мария, куда-нибудь далеко, где нас никто не знает, да! Нам нельзя выдавать себя пока… В какой-нибудь глухой уголок… в дремучих лесах или в горах… наймем маленький бревенчатый домик. Никого, ни души… только лесные тропы. И дышать всей грудью, и птицы по утрам… Да, Анна Мария, завтра же едем! Да, Сусанна!
А н н а М а р и я (ошеломленная). В дремучих лесах или в горах… лесные тропы… Как это понимать, Петр? Сусанна, Мануэль! О чем, собственно, он говорит?
Г у б е р н а т о р. Ну конечно, да! Теперь, когда я отдал людям то, что им полагалось, мы снова вместе… Ведь вы же радуетесь. Сусанна, Мануэль! Я думаю о вас, как в то время, когда вам было по восемь, десять лет… о тебе, Анна Мария, когда ты певала нам летними вечерами, при открытых окнах… Вы же помните…
А н н а М а р и я (растерянно). Это правда, Петр… Я когда-то пела…