С у с а н н а (пожимая плечами). Это правда, отец, мне когда-то было восемь лет, потом десять…
М а н у э л ь. Мне кажется, что отец представляет себе все это слишком просто…
Г у б е р н а т о р. Это действительно просто, дорогие мои! Несколько дней назад, Анна Мария, ты сама уговаривала меня уехать!
А н н а М а р и я. Это было тогда, Петр, когда ты еще был жив… Действительно, все говорили тогда: его превосходительство должен немедленно выехать на длительный отдых куда-нибудь за границу…
Г у б е р н а т о р. Но я вовсе не намерен отдыхать, дорогие мои! Напротив, мне хочется уставать, испытывать здоровую усталость. Я буду колоть дрова, носить воду… Вот увидишь, Анна Мария, мы еще поживем, я же, как тебе известно, из семьи долговечных…
А н н а М а р и я. Помилуй, ты хочешь колоть дрова, носить воду? Ты?
Мануэль наливает себе коньяку, отходит в сторону, пьет в раздумье, небольшими глотками. Сусанна подходит к зеркалу, смотрится в него.
О т е ц А н а с т а з и. Если я правильно понимаю, ваше превосходительство желает отказаться от светской жизни… Лично мне эта мысль представляется похвальной…
Г у б е р н а т о р. Слыхала, Анна Мария? Преподобный отец одобряет мое намерение. Разве мне остается что-либо иное? Только вы должны помочь мне, дорогие мои… Теперь у меня есть только вы, только вы!
Жена отворачивается, подносит платок к глазам.
(Подходит к ней, прикасается к ее плечу.) Анна Мария, не отворачивайся…
Анна Мария молчит не двигаясь. Губернатор идет к Сусанне, трогает ее за плечо.
Сусанна, вы же понимаете меня… (Идет к Мануэлю, трясет его за плечо.) Мануэль, почему ты молчишь? (Отходит на середину сцены, растерянно оглядывается.) Почему вы молчите, все молчите? Ведь я не сказал ничего страшного… (В отчаянии.) Анна Мария! Дети! Ведь не могу же я пойти туда и лечь под ту гору цветов… (Подходит к отцу Анастази, трясет его за плечо.) Скажи мне, преподобный отец… не ошиблось ли на этот раз провидение?
Отец Анастази величественно молчит.
Уголок кладбища. Гора цветов и венков обозначает место, где недавно был похоронен Губернатор.
Несколько деревьев, скамейка.
Л у к а входит, останавливается возле горы цветов, снимает шапку: постояв в молчании, наклоняется, расправляет ленты венков.
М о г и л ь щ и к (проходит с лопатой на плече, останавливается, наблюдает за Лукой). Ты что, для кого стараешься, чтобы золотые буковки поблескивали? (Толкает Луку в бок, смеется.) Я в два раза глубже выкопал, чтобы не встал.
Л у к а. Другому, может, этого б и хотелось. А ему — нет. Он был не из трусливых.
М о г и л ь щ и к. Ишь ты! Хочешь сказать, что знал его? Винишко вместе попивали, а? В картишки перекидывались с его превосходительством?
Л у к а. Знал, да не так, а по-человечески. Другой, если бы сделал такое, спрятался бы за крепостные стены. А он — нет.
М о г и л ь щ и к. А по мне, лучше, что мы его закопали в два раза глубже, чем обыкновенных, порядочных людей.
Л у к а. Твое ремесло, тебе лучше знать, как надо.
М о г и л ь щ и к. Конечно, знаю.
Г у б е р н а т о р в штатском, воротник пальто поднят, шляпа глубоко надвинута на глаза, на лице неопрятная, многодневная щетина, темные очки, входит, прячется за дерево, слушает.
(Сплевывает.) Целый сад сюда натащили. А у такого, что за наше народное дело погибнет, едва травкой порастет. С этой чертовой справедливостью всегда так: жди — не дождешься и в могиле. А ты не стой над ним с таким молитвенным видом, неудобно. Еще кто-нибудь подумает, что жалеешь.
Л у к а. А разве знаешь когда-нибудь наверняка, над кем стоишь? Каков был человек, который лежит здесь, плох или хорош?
М о г и л ь щ и к. Еще скажи, что погиб геройски. Тьфу, пропасть!
Л у к а. Этого не скажу. Но погиб по справедливости. Свой долг заплатил сполна. Был человеком чести.
М о г и л ь щ и к. А мне что с его чести? Один погибнет — другого дадут. От этого ничего не изменится.
Л у к а. Лучше с честью под эту глиняную перину, чем с подлостью тут, наверху.
М о г и л ь щ и к. У тебя, брат, в голове какая-то кутерьма. Любой тебе скажет наоборот: лучше жить, чем гнить.
Л у к а. Нет, не любой. Вот он так бы не сказал.