(Из опасения, что так будет понята политическая «рациональность», родился, между прочим, эпилог моих «Немцев», в первоначальном плане совсем не предвиденный. В конкретных условиях 1949 года он должен был иметь особое обоснование, в первую очередь на немецких сценах, но, по моему убеждению, основная проблема пьесы стала более выразительной, когда, по моей инициативе, новая постановка пьесы в театре «Народовы» восстановила облик произведения в соответствии с первоначальным замыслом{38}.)
Следует сказать, что выявление и осуждение еще существующего в нашей жизни зла, как одна из необходимых функций социалистической литературы, было серьезным источником трудностей, которые приходилось преодолевать писателям народной Польши. Эта проблема в течение нескольких лет ставилась неясно и неопределенно, часто совсем неверно, а иногда даже трусливо. Сколько раз писатели, взволнованные страшным явлением, либо тщетно искали такого способа представить его обществу, чтобы и потрясти его сознание и в то же время показать, что это только пережиток «старого», неизбежно осужденный отступить перед лицом победоносного «нового», либо попросту отказывались от столь трудной темы! Сколько раз «внутренняя цензура» предостерегала их, что враг только и ждет проявления той или иной нашей слабости, той или иной ошибки, так что не надо давать пищи нашептывающему обывателю. Так было, впрочем, не только с писателями, так было до недавнего времени в нашей прессе, в нашей пропаганде.
Создавалось впечатление, будто мы на протяжении нескольких лет не хотели видеть простой правды: что врага больше радуют наши ошибки и сокрытие этих ошибок, чем смелое обнародование их самими нами! Что враг, умный враг, засевший в реакционных штабах, делает ставку на зло, на несправедливость и людские невзгоды, имеющие место в нашей жизни, а не на нашу открытую борьбу с ними! Что наше приукрашивание служит именно врагу, а не нам, не социализму! Что реакционная пропаганда может засорять и бередить умы, если голос правды о наших наболевших и трудных делах современности не разгоняет ее туман.
Вскрывать сущность зла, существующего еще в нашей жизни, добираться до его источников, текущих рядом с источниками нашей силы, наших великих и прекрасных достижений, — вот одна из главных задач, стоящих перед писателем-коммунистом, «Внутренняя цензура» должна предостерегать его только перед одним: перед трактовкой этого зла как метафизического явления. А между тем именно теперь, в литературных дискуссиях, проводимых в атмосфере «оттепели», выплыл у нас коварный, в принципе ошибочный и отравленный тезис «имманентного зла» в социализме.
Может быть, наш строй в самом деле рождает «собственное» зло? Может быть, с этой точки зрения он не должен отличаться от капиталистического строя? Может быть, именно такова основа конфликтов нашей современности?
Нет, ни в коей мере нет.
Основная антиномия нашей жизни заключается в том, что наш строй, выдвигающий высокие требования к достоинству человека — гражданским, этическим и прочим качествам — строится безмерными усилиями общества, преодолевающего в процессе этого созидания наследие прошлого, исключительно неблагоприятное с точки зрения общественно-воспитательных функций. Капитализм не дал Польше даже того, что было некогда в других странах его прогрессивной функцией: ликвидации пережитков средневековья, секуляризации воспитания, развития общественной дисциплины и культуры труда. Это если говорить о нашем прошлом до 1939 года. Но потом произошло нечто, несравненно более страшное по своим последствиям. Ни в одной из стран, которые пали жертвой гитлеровской агрессии, оккупант не произвел таких болезненных, как в Польше, опустошений во всех областях жизни, в том числе и в области общественной культуры, культуры жизни коллектива. Ведь именно у нас дольше и распространеннее, чем в других странах, саботаж и диверсия, расточительность и малопроизводительный труд, внесение анархии в экономические связи общества считались национальным долгом, а «ловкачество» — уважаемым искусством, увеличивающим шансы выжить. Ведь именно на наших землях в течение пяти лет оккупации действовала единственная в своем роде, глубоко разрушительная по своим психологическим последствиям система, по определению Выки, «выключенной экономики»{39}, морально исключенной из общественно-государственного единства.