Ю р ы с ь. А как же совесть, пан Гоппе, человеческая совесть?..
Г о п п е. Для немецкого человека совестью является другой немецкий человек, запомни это. Шульц стоит на мостике и не спускает с меня глаз. Уж я знаю, что он задумал! А у меня дети. Понимаешь, глупый ты человек? Жена и дети… (Вдруг встает, берет из стояка винтовку, подходит к мальчику.) Ну, пошли, малыш! (Выходит, подталкивая мальчика впереди себя.)
Ю р ы с ь (смотрит вслед, в открытую дверь, бормочет). Дети у него есть, негодяй! Сердце, видите ли, болит, потому что у него есть дети. Экая ты дрянь! (Идет в угол комнаты, поворачивается спиной к двери, достает из кармана бутылку, пьет не отрываясь.)
За окном — приглушенный звук выстрела.
Г о п п е немного погодя возвращается, ставит винтовку в стояк, медленно идет к чемодану; делает вид, будто он забыл о присутствии Юрыся.
(Спрятал бутылку, стоя в углу, смотрит на Гоппе.) Вот и все. Готово дело.
Г о п п е. Пойди убери труп. (Нагибается над чемоданом.)
Юрысь медленно направляется к двери.
Г о п п е (вслед ему). А потом беги в волостное управление, чтоб к шести часам вечера была подвода, мне на станцию ехать, к поезду.
Ю р ы с ь (обернувшись с порога, смотрит на Гоппе, тихо смеется). Значит, в отпуск… домой, к детям…
Г о п п е. Ну, пошел, пошел к черту! (Снова принимается за чемодан, перекладывает вещи, уминает.)
В оккупированной Норвегии, в одном из больших провинциальных городов. Кабинет в квартире унтерштурмфюрера Зонненбруха. В и л л и за письменным столом занимается при свете лампы. В глубине комнаты, посредине, дверь с тяжелой портьерой. Из-за двери доносятся негромкие звуки патефона. Вилли раздражен, выражает нетерпение, наконец встает из-за стола, идет к двери, раздвигает портьеру.
В и л л и. Пора бы, наконец, и перестать… Почитала бы, что ли, немного. Невозможно работать.
В изящном халате в дверях появляется М а р и к а.
М а р и к а. Скучно, Вилли. Пора бы наконец оставить бумаги и заняться мною. Ведь уезжаешь сегодня на целых пять дней!
В и л л и. Именно поэтому и работаю. Приятно уезжать в отпуск, приведя дела в порядок. (Привлекает Марику к себе.) Когда окончу, у нас еще останется немного времени, пошалим…
М а р и к а. Смотри только, не измени мне с кем-нибудь в этом своем рейхе! В этом Геттингене!
В и л л и. В Геттингене у тебя только одна соперница: моя мать.
М а р и к а. Знаю, знаю, молишься на нее… Все-таки я предпочитаю быть твоей возлюбленной, чем…
В и л л и (строго). Извини, я не люблю шуток на этот счет. (Возвращается к столу, закуривает.) Ты думаешь, я еду в Геттинген ради этого балагана, который там затевается в честь моего ученого папаши, великого Зонненбруха? Нет, моя дорогая. Для этого было бы жаль тех пяти дней, которые я проведу без тебя.
М а р и к а. Ах, какой ты милый!
В и л л и. Нет, я еду только для того, чтобы повидаться с матерью.
М а р и к а. Ну поезжай, поезжай! Я не вмешиваюсь в твой семейные дела. Надеюсь, во всяком случае, ты привезешь мне что-нибудь хорошее!
В и л л и. Ты, кажется, не можешь быть недовольна мною, память у меня неплохая. (Другим тоном.) Да, кстати, чуть было не забыл! Вот уж сколько дней я думаю…
М а р и к а. О чем?
В и л л и. Надо было бы подарок отвезти матери… что-нибудь красивое и оригинальное…
М а р и к а. Разве из старинных драгоценностей что-нибудь… или… право, даже не знаю что. Да ведь у тебя в столе есть из чего выбрать. Давай посмотрим!
В и л л и. На худой конец придется так и сделать, хоть я уже все пересмотрел и не нашел ничего хорошего. (С подчеркнутой серьезностью.) Ничего, что было бы достойно моей матери!
М а р и к а. Ну еще бы, ты ведь такой знаток, такой ценитель… А все-таки давай посмотрим еще разок!
В и л л и. Ладно, после, когда кончу работать.
М а р и к а. Ну кончай же, прошу тебя! (Идет к двери, на пороге останавливается.) Да! Совсем из памяти вон! В передней тебя ждет фру Сёренсен, прими ее наконец, милый!
В и л л и. Кто это?
М а р и к а. Я ведь еще вчера говорила тебе, хозяйка мастерской, где шьют на меня. Она уже больше часа сидит в передней. Будь добр, удели ей две минуты, прими ее. Это очень для меня важно.