С у л ь м а (задетый). Неужто выкину вас…
И о а н н а. Вы знаете, я уже однажды уходила из этого дома… в сорок пятом… И верьте, мне вовсе не легко было прийти сюда сегодня. Но если я уже очутилась здесь, то на сей раз хотела бы уйти сама, а не потому, что меня выгоняют… Не знаю, достаточно ли понятно я говорю?
С у л ь м а (сосредоточенно слушает, потом, кивнув головой). Ежели правду сказать, так у меня другое дело, попроще. Спросить я вас хочу кое о чем, но чтобы как на исповеди… Люди разное говорят. Одни — что у нас все изменится и к старому вернется. Другие опять же — что уж ни за что, никогда. Так вот, вы ответьте, — по-вашему-то, как будет?
И о а н н а (озадачена). По-моему? А зачем вам мое мнение?
С у л ь м а. А затем, что коль вы уж пришли в этот старый дом, я должен знать… Иначе мне трудно будет говорить с вами так, как положено говорить человеку с человеком…
И о а н н а (после паузы). Если скажу искренне, вы мне все равно не поверите. Впрочем, мне действительно не так просто рассуждать об этих делах, как другим… Я бы хотела… (Обрывает.)
С у л ь м а (испытующе смотрит на Иоанну). Небось думаете: может, вернется еще все прежнее. Ну, а как же иначе? Таким, как вы, по-другому и нельзя рассуждать. Тогда я вам скажу, честно скажу, чтобы вы поняли, в чем дело: речь идет не только о тех больших делах, про которые в газетах пишут, но и о нас, Сульмах! (Живо, жестикулируя.) Помните, я сызмальства печи здесь топил, паркет натирал до блеску, чтоб сиял, как хрусталь. Половину жизни ухлопал на него. Вазы, блюда фарфоровые беречь должен был пуще души своей. И не заметил, как от этого постоянного глядения на фарфор да паркет и дверные ручки, надраенные до блеска, душа моя сделалась махонькая, слепая… (Замолкает, тяжело дышит, затем после паузы.) А когда пришло это, в сорок пятом, и мир перевернулся, так меня словно бы кто в грязь выплюнул, потому — что я такое был без паркетов, буфетов, зеркал? Но я думал: останься, пережди! Долго новое не удержится, все вернется к прежнему, а ты, Сульма, сторожи! Береги панское добро, глаз не спускай, сторожи, как верный пес… (Устало замолкает.)
И о а н н а (встревоженная его вспышкой). Успокойтесь, пан Сульма, успокойтесь. Сядьте.
С у л ь м а (тяжело опускается на стул). Оставили меня, поверили… Хочешь — работай, дел по горло, а людей мало. Ну, стал я работать. Делаю что велят, а по ночам свое думаю… Еще тогда был этот, как его, Миколайчик… (После паузы.) Еще шныряли здесь те, из леса… Бывало, зазывали к себе, спрашивали, что да как? «Присматривай за всем, — наказывали, — приглядывай, а работай спустя рукава, лишь бы не заподозрили чего…» (После паузы.) Потом притихли. Год прошел, второй, третий, а каждый за два сошел бы… Работаю да ко всему присматриваюсь, аккуратно, по совести. А когда смотришь, то видишь… Работа интересная, ой интересная! Люди молодые, ученые… И работают не ради себя. Едят кое-как, удобств никаких, веселья у них только и всего, что в нашем клубе… Показывали, объясняли, что к чему. И не успел я оглядеться, как мою слепую махонькую душонку словно кто под лампу положил, ту, большую, что в нашей лаборатории… И стал мир проясняться, и такие в нем вещи, о которых даже не подозревал, что водятся, а не только как называются…
И о а н н а (задумчиво). Слушаю, будто сказку в детстве…
С у л ь м а. Сказку? Нет, одна правда. Ныне такая правда случается, что никакому сказочнику не придумать. (После паузы.) Вроде как со мной было. Мало-помалу, год за годом, и я уже не замечал прежнего Сульмы в себе. Странно даже подумать, что когда-то он был… Перестал я ждать как дурак, да и слушать всяких. Но интересно, как дальше-то будет с тем хорошим, которое мы все строить взялись, ой как интересно!
И о а н н а (тихо). Я вас понимаю, Сульма, может быть, даже больше, чем вам кажется…
С у л ь м а. Не все понимают. Вы там, в своем мире, видите разных людей, так должны знать, что не все… Да и то сказать, трудно порой разобраться, к примеру, хоть бы и вам в себе самой — трудно… И отказаться от своего еще трудней, да от желания, чтобы старое вернулось… Нескладно я говорю, панна Иоася?
И о а н н а. Говорите, пожалуйста, говорите. Я слушаю, хоть нового вы мне ничего не сказали…
С у л ь м а (медленно поднимаясь). Да, конечно, куда уж мне придумать новое! Я только хочу, чтобы вы узнали про Сульму все как есть. Потому — вдруг вы себя тешите, вернется, мол, прежнее, и что тогда? Людям вроде меня снова в старую шкуру влезать? Нет уж, паненка, что нет, то нет! Искать тут вам, в старом доме, нечего! (После паузы, спокойно.) Извините меня, лично на вас я обиду не держу, плохого вы мне ничего не сделали… Но к той темноте, в которой мы столько лет прожили, возвращать людей не надо! Нельзя! Ни меня, ни других. Понимаете, паненка? (Строго.) Нельзя!