И о а н н а (глядя в одну точку). Искать в старом доме нечего… (Сульме.) Обидели вы меня немного, пан Сульма.
С у л ь м а. Обидел?
И о а н н а. Потому что то, зачем я сюда шла… (Обрывает.)
Оба прислушиваются. Где-то справа хлопнула тяжелая дверь, а вскоре послышался скрежет ключа в замке.
С у л ь м а (тревожно). Кто-то вошел в прихожую…
И о а н н а. Кто? Может быть, ваша жена?
С у л ь м а. Эх, нелегкая… (Быстро подходит к выключателю, тушит электричество.)
Слышны приближающиеся шаги в комнате справа. Затем открывается дверь; луч света ручного фонарика прорезает темноту — на пороге В р о н а с плащом, перекинутым через руку, портфелем и фонариком.
В р о н а (увидя застывших Иоанну и Сульму). Это вы, пан Сульма? Вы не один? (Идет к выключателю, зажигает сеет, подходит к Иоанне.) А-а! Это вы?
И о а н н а (пытаясь скрыть смущение). Вы удивлены? Мы с паном Сульмой тоже. Ведь вы собирались вернуться только завтра вечером…
В р о н а. Означает ли это, что вы хотели воспользоваться моим отсутствием?
И о а н н а. Ваша логика безупречна. Разумеется, я пришла сюда в полной уверенности, что вас не будет… иначе я не позволила бы себе…
В р о н а (испытующе смотрит на Сульму). Вы, коллега Сульма, тоже, конечно, были уверены, что меня не будет?
Сульма молчит.
(Насмешливо.) Ничего удивительного, утром я сам был в этом уверен. Однако в мире нет ничего прочного. Конференцию в последний момент отложили по случаю болезни основного докладчика, и я приехал вечерним поездом, вот и все. А поскольку шел через парк, меня привлек свет — ставни были не плотно закрыты… Полагаю, теперь уж их можно смело раскрыть. (Подходит, открывает все ставни, останавливается на пороге террасы.) Май! Какой чудесный воздух! А луна какая! (Возвращается, с добродушной улыбкой, маскирующей настороженность.) Так, стало быть, у нас гость! Редкий случай, — правда, пан Сульма? Да еще в такое позднее время…
И о а н н а (свободно). Не знаю, вправе ли я считать себя гостьей, ведь меня никто сюда не пригласил…
В р о н а. Сейчас это выясним. Но прежде, если вы не побрезгуете домашней наливкой…
И о а н н а. С удовольствием выпью чего-нибудь. Я прошагала два километра…
В р о н а. Пан Сульма, может быть, спуститесь в наш погребок? Возьмите, пожалуйста, мой фонарик…
Сульма молча берет фонарик, уходит. Иоанна с улыбкой смотрит ему вслед.
Что вас рассмешило?
И о а н н а. Вы не догадываетесь? Просто я вспомнила рассказ гражданина Сульмы сегодня утром о том, как бывший владелец этой усадьбы, пан Вельгорский, посылал его в погреб за рейнским или токаем… Оказывается, легче изменить общественный строй, чем некоторые функции таких людей, как Сульма…
В р о н а. Ваше замечание, может быть, и меткое, но не совсем точное. Утром я говорил, что гражданин Сульма уже другой человек, чем тот, кто подавал вино пану Вельгорскому… (Внезапно, нахмурясь.) То есть… гм… по крайней мере я так думал еще вчера…
И о а н н а. А сейчас вы уже не уверены? Я буду очень огорчена, если это произошло хоть в какой-то степени по моей вине.
В р о н а. Я думаю, что это мы тоже выясним. Но вы все стоите. Садитесь, пожалуйста…
И о а н н а (садится). Жаль, что вы не добавили: «И чувствуйте себя, как дома…»
В р о н а. Что поделать, мы, деревенские, не обучены всем тонкостям. Наша жизнь, не могу пожаловаться, что скудна, но отдана главным образом работе.
И о а н н а. Не очень-то мне верится. Я бы, например, если б жила в старинном доме, в прекрасном парке…
В р о н а. Я уж знаю, что вы хотите сказать: «внутренняя жизнь» и так далее. Это я слышал уже утром… (Вдруг, что-то сопоставив.) Прошу прощения, не вы ли случайно та женщина, которая вот уже три дня сиживает на опушке леса, недалеко от нашего парка?