Я н (неуверенно). Знаете что? Может быть, мне не ждать врача, а пойти к нему домой?
И е р о н и м. Еще чего не хватало! Привыкай наконец, серость, к мысли, что ты победитель. А впрочем…
Слышен стук входной двери.
О, наверно, это он, смотрите, как торопится. (Идет к двери и кричит в переднюю.) Сюда, сюда, господин доктор!
С чемоданчиком в руке входит Д о к т о р.
Д о к т о р (запыхавшись). Я очень рад, что могу быть полезен. (Яну.) Я нужен вам, не правда ли?
Я н. Спасибо, что вы пришли…
Д о к т о р. О, это мой долг. Позвольте, господа, снять пальто? Сейчас посмотрим. Надеюсь, ничего опасного.
М и х а л. У нас говорят — до свадьбы заживет.
Д о к т о р. Ну конечно. Я уверен, что все будет хорошо. Когда вас ранило?
Я н. Вчера вечером. Ну, «ранило» — это слишком громко сказано! Просто слегка поцарапало осколком. (Снимает шинель и куртку.)
Д о к т о р. Все равно нужно как следует осмотреть рану.
И е р о н и м. Завязалась небольшая перестрелка, когда мы выходили из лагеря, в двадцати километрах отсюда…
Д о к т о р. Боже мой, столько лет в заключении, а под конец этот глупый осколок… Я сам сидел за проволокой у французов в восемнадцатом году, но всего только шесть месяцев.
М и х а л. Стало быть, коллеги в некотором роде?
Д о к т о р. Ну что вы, я даже не смею сравнивать какие-то шесть месяцев… Пройдемте к окну, там светлее.
Доктор ведет Яна. Михал закрывает окно. Ян садится на стул у окна.
И е р о н и м. Шесть или шестьдесят — одинаковая мерзость.
Д о к т о р (снимая повязку). Надеюсь, вы довольны этой квартирой? Немножко удобств вам теперь причитается. Свобода — вещь прекрасная, но она должна быть соответственно оформлена.
Я н. Что касается свободы, господин доктор, то нам еще не все ясно. Пока вместо уверенных шагов мы просто съезжаем на заднице.
Д о к т о р. «На заднице»! Это хорошо! (Смеется чересчур громко.)
Я н (Михалу и Иерониму). Он выглядит порядочным человеком, только до крайности запуган.
М и х а л. Он думает, что именно этого мы и ожидаем от него, и, как воспитанный человек, не хочет нас разочаровывать.
И е р о н и м (Доктору). Как это случилось, что вы и ваша семья остались в городке?
Д о к т о р (не прекращая осмотр). О! Видите ли, господа, впервые в жизни я не подчинился приказу властей. Но в день эвакуации, на прошлой неделе, стоял двадцатипятиградусный мороз, а населению предложили только открытые грузовики. Я опасался за участь своих детей: самая младшая, увы, очень слабенькая… Кроме того, чего же, собственно, я должен был бояться, оставаясь здесь? Хоть я и немец, но никакой вины за собой не чувствую. Надеюсь, господа, вы понимаете, что я имею в виду?
М и х а л. Мы поняли, что вы больше боялись мороза, чем своих властей.
Д о к т о р. Это тоже верно. Но я подразумевал совесть. Вы знаете, что немцы бывают разные… Именно в этом смысле я и хотел сказать — совесть у меня чиста. Зачем же мне было уходить из городка и моего дома с детьми в такой мороз? (Яну, осмотрев рану.) Ничего страшного нет, можете быть совершенно спокойны…
Я н. Вам, наверное, приходилось видеть вещи похуже?
Д о к т о р (со вздохом). Да, конечно, и не только при исполнении своих обязанностей. (После паузы, делая перевязку.) И все же никогда не знаешь, что лучше… До вчерашнего дня мне казалось, что я поступил правильно, не подвергая своих детей мучениям, которые вот уже неделю испытывают жители нашего города, эвакуировавшись невесть куда…
И е р о н и м. А теперь вы другого мнения?
Д о к т о р. Увы, есть вещи, с которыми примириться труднее, чем со смертью.
Я н. Вы хотите сказать, что вчера случилось нечто подобное?
Д о к т о р. Простите, но я не могу говорить об этом спокойно…
М и х а л. Говорите как хотите. У нас за плечами гораздо больше такого, с чем трудно примириться.
Д о к т о р. Не сомневаюсь. Поэтому я и не считаю себя вправе жаловаться именно вам… на то, что случилось вчера с нами…
Я н. С вами?..
Д о к т о р. Точнее, с моей старшей дочерью. Она еще не окончила гимназию и для меня еще ребенок… (После паузы, почти шепотом.) Увы, со вчерашнего дня она уже не ребенок…
Ян, Михал и Иероним молча смотрят друг на друга.