Внезапно за окном раздался нестройный звон колокола, чувствуется, что звонит кто-то неумелый. Все удивленно смотрят друг на друга.
И е р о н и м (высовывается в окно, хохочет). Да это же они! Павел и Кароль, кто же еще! Я говорил вам, что они остались возле кирхи. Вот сопляки!
М и х а л. Что за идея!
Я н (восхищенно). Что за звуки!
И е р о н и м (суеверно). Тьфу! Не накликали бы беды…
Колокол звучит все громче.
З а т е м н е н и е.
Постепенно сцена вновь освещается. Обстановка та же. На столе зажженная керосиновая лампа. На окнах маскировочные шторы. Пауза. Тихо хлопнула входная дверь, послышались шорохи и шаги. Во внутреннюю дверь робко стучат. Неуверенно входит Д о к т о р, за ним — двенадцатилетняя Л о р х е н, потом семнадцатилетняя Л ю ц ц и. Двери за ней остаются открытыми. Доктор несет узел с постелью, девушки — чемоданчики и узелки.
Л о р х е н. Папочка, здесь же никого нет.
Л ю ц ц и (в дверях). Инга, что ты там копаешься? Почему не входишь?
Входит девятнадцатилетняя И н г а. На голове ее темная шаль, которую она придерживает рукой так, что лица почти не видно. Инга прикрывает за собой дверь и останавливается у порога. Доктор подходит и гладит ее по плечу. Из глубины квартиры доносятся мужские голоса. Появляются М и х а л, Я н и И е р о н и м.
Д о к т о р. Вот и мы, вся компания… Это маленькая Лорхен. Это Люцци, если можно так выразиться — самая большая реалистка из всей троицы… А вот там она, Инга…
М и х а л. Очень приятно… (Яну и Иерониму.) Ну вот, принимайте, это его дети…
И е р о н и м (Яну и Михалу). Странно, но вдруг я почувствовал себя толстым и неповоротливым, как вол.
Я н. Как вы думаете, нам, пожалуй, тоже нужно представиться? (Доктору.) Меня зовут Ян, вот это — Михал, а это — Иероним.
Д о к т о р. Уверяю вас, эти имена останутся в наших благодарных сердцах.
И е р о н и м (с достоинством). Стараемся при любых обстоятельствах быть людьми, просто людьми. (Яну и Михалу.) Кажется, прозвучало не слишком красиво, да и голос у меня погрубел… Ну говорите же что-нибудь, вы помоложе меня.
М и х а л. Начнем с самой младшей. (К Лорхен.) Если у тебя, маленькая, нет дяди, можешь считать меня кем-то вроде него.
Л о р х е н. У меня был дядя, но его убили на фронте.
Л ю ц ц и (с улыбкой). Будем надеяться, что не вы и не эти господа убили его…
Д о к т о р. Ах, Люцци, ну что ты выдумываешь?
Я н. Это не так уж глупо, доктор. Если этот дядя воевал в Польше, то не исключено, что его убил один из нас. Я сам был хорошим стрелком. Разумеется, пять лет назад.
Д о к т о р. К счастью, он погиб немного позже, в Бельгии. К тому же… Ведь я говорил тебе, Люцци, что эти господа пять лет промучились в нашей немецкой неволе и все-таки согласились позаботиться о вас.
М и х а л. Я полагаю, что лучше не говорить о вещах, придуманных взрослыми… таких, как неволя. Вы согласны, доктор?
Д о к т о р. Вы правы, правы — зачем говорить об ужасах, которые тем более уже кончаются.
Л ю ц ц и. О чем же мы будем говорить? Инга! Может, ты нам подскажешь?
Все смотрят на Ингу.
Д о к т о р. Оставь ее в покое, детка… (Инге.) Ты, наверное, хочешь пройти в комнату, которую уступили нам эти господа?
И н г а (равнодушно). Как скажешь, отец…
И е р о н и м. Ваша комната уже готова. Мы притащили туда матрацы, поставили свечи и натопили печку. Это все, что мы могли сделать.
Д о к т о р. Вы чрезвычайно любезны.
Я н. Увы, наша любезность кратковременна. Мы скоро уедем.
Л ю ц ц и. И куда же вы поедете?
Я н. Домой. Разумеется, если дома наши еще существуют.
И е р о н и м. К нашим детям…
Л о р х е н (Яну). У вас тоже есть дети?
Я н. Еще нет.
Л о р х е н (показывает на Михала). А у него?
Я н (после паузы). Уже нет.
Инга поднимает голову и пристально смотрит на Михала.
Д о к т о р (смущенно). Что за времена настали! Не знаешь, о чем разговаривать с детьми. Плохо — о вещах, придуманных взрослыми, и еще хуже — о детях.