М и х а л. Коллега — мыслитель. Он привык задумываться над каждым новым, неизвестным и неожиданным явлением.
А н з е л ь м. За всю жизнь у меня была только одна женщина — моя жена.
Я н. Эта девушка еще ребенок.
А н з е л ь м. У меня дома семеро ребят, но я представляю их себе совершенно другими. Они всегда были немного голодные, и даже когда улыбались, это было еще хуже. Теперь они стали на пять лет старше и, наверно, еще более голодны.
Л ю ц ц и. Не огорчайтесь. Вы вернетесь — и они оживут. (Берет узелок из рук Анзельма, бросает на диван, уходит.)
М и х а л (подвигает Анзельму стул). Итак, допустим, вы возвращаетесь…
А н з е л ь м (садится). Вот именно, возвращаюсь… Теперь вы уже знаете мою прежнюю жизнь, до того времени, как я очутился за колючей проволокой. Так вот, когда это случилось, я понял, что именно об этом мечтал десятки лет. Я впервые почувствовал себя свободным. Там, к счастью, мы ничего не имели. Чтобы чувствовать себя по-настоящему свободным, нужно иметь либо очень много, либо не иметь ничего, решительно ничего. Обладать чем-то маленьким, ничтожным, жалким — самое худшее рабство. А у меня, как и у большинства людей, как, вероятно, и у вас тоже, всего всегда было мало… Поэтому, когда у нас отняли все, кроме наших собственных тел и немногих мелочей вроде ложки и чашки, которые, впрочем, редко наполнялись, наступила великая минута. Мы остались почти голыми, с нашими мыслями. Освобожденные от иметь, мы могли теперь только быть. Это было прекрасно!
Я н. То, что вы говорите, отвратительно!
А н з е л ь м. Отвратительно? Мне кажется, что вся наша жизнь сводится к одному — либо что-то иметь, либо кем-то быть. Я всегда мечтал о втором, потому что первое было для меня недостижимо в той мере, которая означала бы свободу… Кем-то быть! И вдруг это произошло. С каждым днем с меня сваливалось все, чем я был до сих пор ограничен, как собака цепью. Мне достаточно было нескольких книг, которые я любил. За хлеб я покупал у товарищей всевозможную бумагу, на ней можно было записывать самые неожиданные мысли. Я предался интеллектуальному распутству изо всех сил, которые у меня только были… Да-да. Тогда я наконец понял, что значит слово «распутство». Я стал писать свой труд!.. Ах, как я жил! Как жил все эти годы! (Проницательно, с хитрой усмешкой вглядывается в лица Яна и Михала.) Ого-го! Я уверен, что с вами происходило то же самое, хотя бы в некоторой степени. Только вы не хотите признаться…
Я н (ударив кулаком по столу). Довольно! Перестаньте! Жена, дети ждут вас!
А н з е л ь м. О, вы не думайте, что я не вспоминал все эти годы жену и детей. Но я думал о них как о существах с другой планеты. В конечном счете они были так же недосягаемы. Даже если бы кто-нибудь из них умирал, я не смог бы сделать ни шагу, чтобы помочь ему. Да, я был свободен, поскольку ни любовь, ни горе не имели надо мной никакой власти.
М и х а л. Продолжайте, продолжайте! Слушая вас, я чувствую, что мне хочется иметь не семь, а трижды по семь детей. Чтоб было кого любить и о ком горевать. Да, черт побери, любить и горевать! Трижды! Десять раз по семь!
А н з е л ь м (кротко). Однако достаточно только немного подумать…
Я н. Вот я смотрю на вас и думаю: до чего способен дойти человек! До какой низости!
А н з е л ь м. Может быть, вы думаете так, а может быть, немножко иначе? И вовсе вы не уверены, что я неправ. Да-да! Я вижу это по вашим глазам. В них отражается почти то же, что я заметил в глазах тех нехороших людей, которые меня вышвырнули… Прошу вас только об одном: не говорите мне сейчас, что не найдется свободного угла. У меня уже нет ни сил, ни желания искать третье пристанище. Ночевать мне пришлось бы на улице…
М и х а л. Вы именно этого заслуживаете! И если мы вас Не выгоним — правда, Ян? — то только из жалости к тем несчастным существам, которые вас где-то дожидаются…
А н з е л ь м. О, наверно дожидаются. Сначала, понятно, обрадуются, а потом, когда я расскажу им, что возвратился из далекой счастливой страны, вероятно, ужаснутся… А на следующий день я должен буду идти в свою гимназию, которая, конечно, снова откроется. Теперь никому из нас уже не удастся избежать предназначенного ему повседневного пути. Боже мой, если бы вы видели эту гимназию! Помещается она в старом монастырском доме, стены серые, холодные, как в гробу. Я сразу начну простужаться. Сколько помню, я всегда там простужался. (Встает, берет свое одеяло и узелок.) Не стану больше надоедать. Покажите только, где мне лечь. Я тотчас усну. Сон у меня тяжелый и темный, как земля.