Скорректировал для Памбурга стратегию — продолжаем грузить транспорты самым-самым …, а как только дальние дозоры засекут подход крупных сил — грузим десант и уходим. Свою основную задачу мы выполнили.
После нервной ночевке на Темзе, команды выглядели хмурыми. Мир вокруг пропитался дымом и гарью, добавляя к специфическому запаху реки нотки плохо совместимые со здоровьем. Теперь каждый на флоте осознал истинный вкус и запах победы. Кашель достал меня капитально, приходилось постоянно напоминать себе, что сам назвался груздем. Скорее бы все закончилось.
Днем флот отстрелял по пять снарядов на ствол, накрывая характерные красные точки мундиров англичан, накапливающихся выше по течению Темзы за мостом. Странно, но за все это время так и не увидел в действии английскую конницу. Может это только мои фантазии, но литература моего времени создала устойчивую ассоциацию Англии с железнобокими рыцарями. Даже серьезно сомневался, возьмут ли пули штуцеров рыцарскую броню, и с какой дистанции будет эффективен Дар.
Загадка конницы решилась только на следующий день, ко второй его половине. Именно тогда поднявшаяся на канонерке суета выдавила мое любопытство с больничной койки.
В боевой рубке уверенно командовал Памбург, рассылая вестовых. Отойдя в сторону от люка, присел на лавку посыльных, с удовлетворением рассматривая четкую работу адмирала. Здорово. А что, все-таки, случилось?
Случилось пришествие конницы англичан, но не просто злой, а злой и потрепанной — без артиллерии и сопровождающей пехоты. Даже без дара Касандры видно — англичане вышли из боя, причем недавно. А из этого вытекали еще два вывода — Яков не поплыл по морю, как мне думалось, а пошел по земле, преодолевая сотню километров между Дувром и Лондоном привычным способом. А во вторых — конница уж больно удобно встала на правом берегу. Кучно и на дистанции чуть больше километра. Памбург отдал приказ сжечь весь остаток ракет, явно жалея, что осталось их от силы на пяток залпов. Впрочем, у нас и снарядов осталось по два-три десятка на ствол, и зарядов у морпехов от силы на полчаса огневого контакта. Поиздержались мы основательно. Верно, опытные солдаты говорят — патронов много не бывает.
Залпы Сорок возвестили начало эвакуации нашего десанта на заметно осевшие транспорты. Зря мы ганзейцев в Портсмут отправили. Но с другой стороны, где Портсмут, там и Саутгемптон — транспортов всегда мало, как и патронов.
К вечеру весь десант благополучно отошел на корабли, подорвав за собой заранее заминированные порохом стратегические объекты. Над Лондоном вновь пылали пожары.
Ночью в городе слышались крики и грохотали скоротечные перестрелки. С кем они там воюют?! На всякий случай предложил Памбургу провести перекличку по флоту, уж не забыли ли мы кого впопыхах.
Что за война шла ночью в городе — так и осталась тайной. Пара предположений имелось, но бездоказательных. Вот утром война пошла серьезная — в город вошли французы, судя по мелькающим, зеленым, синим, белым и темным точкам мундиров. Правда, кто там французы, а кто испанцы разбирал, наверное, только Питер, внимательно рассматривающий диспозицию в бинокль с верхней палубы. Все. Пост сдал — пост принял.
Не тут то было. Третий раз Лондон накрыла волна штурма. На этот раз тотального. Ушел в каюту. Слабость меня доконает.
Уж не ведаю, по обычаю, или так вышло — но войска потрошили Лондон три дня, в течение которых улочки города наполнились мельканием непонятно кого, выстрелами и криками. Моя совесть признала некоторые доводы разума, но все одно продолжила меня покусывать, ссылаясь, что у нее работа такая.
Вечерами Памбург ездил совещаться с союзниками, и возвращался от них на бровях. Особо его радовали знаки уважения, оказываемые ему, как адмиралу. Тревожный звоночек, видимо Яков начал политическую многоходовку. Как мне надоел этот гадюшник.
Про меня, на всех встречах говорилось о тяжелой и продолжительной болезни, что было чистейшей правдой. Нормальные политики в правду не верят, в результате, мне, с глубочайшими соболезновании о моем нездоровье, прислали французского лекаря. Взглянул с интересом на его пыточный инвентарь и категорически отказался пускать себе кровь. Впрочем, эскулап и не настаивал — задачу ему явно поставили не лечебную, а разведывательную. Звание эскулап, для этого худого, глазастого француза — подходило как нельзя лучше. Ведь врачей стали называть эскулапами в честь бога Асклепия, и это всегда пробуждало у меня улыбку. Дело в том, что по преданию, родителей Асклипия сожгли, и воспитывал будущего бога кентавр Хирон, обучая медицине. Чему может научить специалист, состоящий на две трети из коня и только на одну треть из человека? Вот и появилась у меня устойчивая ассоциация — «эскулап — коновал». По легенде все было, само собой, не так — Асклепий изучил все тонкости медицины, стал бессмертным и научился воскрешать людей, за что и был убит богами, превратившись, после смерти, в созвездие Змееносца. В наследство людям остался посох Асклепия, обвитый змеей — этот символ так и дошел до моего времени, с некоторыми модификациями на значках медиков.