Отодвинув стол, слуги принесли мягкого сена, скошенного с цветами, и шелковые подушки, расстеливши которые на полу, все расположились в позах свободных и наиболее удобных, чтобы слушать обещанную новеллу Салютети.
Одна Беатриче осталась на деревянном стуле с прямой высокой спинкой, что позволяло влюбленному Джироламо поместиться у ее ног, изредка целуя руку, не отнимаемую мадонной, погруженной в какую-то задумчивость, и касаться ее платья, белого с серебряной вышивкой.
За новеллой последовали стихи, из которых лучшими были признаны, по общему, быть может, не совсем беспристрастному мнению, сонеты Маркезе, опять и опять воспевающие безжалостную Беатриче.
Наконец Барбаро объявил, что он имеет угостить еще одним сюрпризом, и, получив нетерпеливое позволение, он дал знак, по которому раздвинулась занавесь в глубине комнаты.
Из-за деревьев, наставленных в углу, показалась голова девочки-нимфы. Защищенная деревьями, она расчесывала свои длинные волосы, и только иногда между ветками просвечивала то тонкая рука, то нарумяненная грудь; но вот мохнатый сатир, юноша в маске, с гибким телом появляется, подстерегая ее. Она замечает его. Жестами выражает страх. Еще несколько минут, и она принуждена покинуть свое убежище. Взрыв аплодисментов и радостных восклицаний приветствует ее появление, так как весь костюм смуглой худенькой девочки с еще не развившимся телом состоит из пояса фиалок, мало защищающих ее целомудрие от любопытных взоров Но, забыв стыдливость, она вся поглощена грозящей опасностью. В изящных танцах выражается борьба между нимфой и сатиром, защита становится все менее рьяной, между тем как пыл нападающего возрастает, и наконец нимфа, как бы обессиленная, сама падает с высокой ветки в объятия врага. Занавесь задернулась, но дамы потребовали продолжения пантомимы. Однако Маркезе приказал разлучить слишком увлекшихся актеров плетьми, чтобы, по ядовитому замечанию Салютети, сохранить их невинность для себя. Длинное греческое объяснение Барбаро было выслушано с меньшим вниманием, чем оно заслуживало того.
Задумчивость не покидала прекрасную Беатриче, и она даже не отклоняла, как всегда, ласк Джироламо, который, возбужденный вином и любовью, сжимал ее колени все сильней и сильней и, целуя руки, шептал:
— Разве ты не видишь, как ты измучила меня. Неужели тебе не довольно моей любви. К чему даром пропускать дни, которых и так немного в нашей жизни. Или не полюбила ли ты кого-нибудь другого. Так помни, я поклялся твоей жизнью и сумею быть жестоким так же, как и нежным. Сегодня, Беатриче, да, сегодня.
— Нет, Джироламо, — заговорила Беатриче вдруг, как бы просыпаясь, и ловким движением опрокинув стул, выскользая из рук влюбленного. — Не сегодня. И может быть, лучше нам расстаться. Может быть, я слаба, давая тебе надежду. И этого не будет никогда!
— Никогда! — воскликнул тот, побледнев от злобы. — Никогда, говоришь ты, а я скажу тебе: сегодня, сейчас. Не настанет завтрашнего утра, если завтра Флоренция не узнает тебя любовницей Маркезе!
Все молча, с любопытством и смущением прислушивались к ссоре, никогда не доходившей до такой степени, и только Салютети, подняв палец и допивая прямо из кувшина остатки вина, неодобрительно качал головой.
— Твое последнее слово? — крикнул задыхаясь Джироламо.
— Ты его слышал, — ответила Беатриче, сдерживая волнение.
— А-а, так! — и прежде чем кто-нибудь успел удержать его, он бросился на нее, но в ту же минуту упал на сено, моментально обагренное кровью. Кровь была и на платье мадонны, далеко отбросившей кинжал и спокойно вышедшей из комнаты. Никем не остановленная, она сама разбудила своего слугу, и через несколько минут топот копыт возвестил об отъезде.
Джироламо скоро пришел в себя и после перевязки, несмотря на уговоры друзей, приказал запрягать лошадей и сейчас же везти себя во Флоренцию.
Еще в постели Маркезе прочитал присланную утром корреспонденцию: послание в стихах от Харитео; донесение посланника с Ареццо о деле с мертвым ослом, которого нашли перекинутым через городскую стену, что приписывали козням Флоренции, всегда готовой высмеять и оскорбить своего давнего врага; потом письмо от жены, монны Катерины, где она описывала деревенскую жизнь, болезнь и выздоровление сына и выражала надежду, что упорство этой гордячки Беатриче, наконец, сломано; несколько просьб о защите и помощи Маркезе разорвал, не читая.