Войдя в комнату, господин Лебенц быстро запер за собою дверь и заговорил шепотом:
— Ну, дорогой крестник, я пришел за вами, я знаю, что вы чужды пустых предрассудков, но все же поклянитесь мне исполнить все, чего потребует сегодняшний вечер, быть твердым, не отступать ни перед чем и довериться мне вполне. Помните, что сегодняшний вечер может возвысить нас до такой высоты, о которой никогда и не мечталось вам, или погубить, если вы не будете решительны. Клянитесь.
— Клянусь, — тоже шепотом ответил Ганс, стараясь в темноте разглядеть лицо Лебенца.
— Ну, возьмите вашу шпагу и идемте. Дайте я поцелую вас.
Гансу показалось, что губы, целовавшие его, дрожали, но страх крестного делал его наоборот твердым и готовым на какой угодно подвиг или преступление.
Они спустились в круглую комнату второго этажа. Свечей еще не было, и только тлевшие в камине угли чуть-чуть освещали высокие ботфорты и темный камзол сидевшего в большом кресле гостя, лицо которого Ганс не мог разглядеть.
Господин Лебенц с обычной своей насмешливостью заговорил с незнакомцем по-немецки.
— Вот, сударь, позвольте представить вам господина Вредена, жениха фрейлейн Марты, с ним придется вам иметь дело.
Незнакомец заворочался в кресле и пробормотал сквозь зубы что-то по-русски. Потом он заговорил по-немецки, не совсем правильно и с большим трудом подбирая слова.
— Чего же хочет господин Вреден?
— Все теперь зависит от него, фрейлейн Марта его, — сказал Лебенц.
— Ну, проклятые немцы, говорите скорей. Все отдам, последнюю шкуру спущу с себя, только скорее. Ну, ну…
Незнакомец встал. Он почти доставал до потолка головой и качался, как пьяный.
— Проклятое зелье. Ну, живо. Я же сказал, что все отдам, не обману.
Он покачнулся и захрипел.
— Скорее, скорее, все, целое царство отдам.
— Милые шутки, — засмеялся громко Лебенц и прошептал Гансу:
— Скажите, что вы несогласны уступить Марту.
Тот выступил вперед и заговорил голосом решительным и холодным:
— Сударь, вам угодно шутить, но бывают шутки, переходящие границы приличия.
— Я тебя! — зарычал незнакомец, разражаясь непристойной бранью и проклятиями.
— Потише, сударь, моя шпага усмиряла и не таких буянов, — перебил его Ганс.
— Ну, чего же ты хочешь? Я не могу больше. Измучили вы меня, проклятые, — и незнакомец упал в кресло.
— Царство, — шепнул Гансу Лебенц.
— Царство, — твердо сказал Вреден и, нагнувшись к незнакомцу, разглядел его. Вид его был ужасен, глаза налились кровью, лицо потемнело, зубы оскалились.
— Берите же, — захрипел он, — где твоя бумага?
Лебенц вытащил бумагу, но раньше чем отдать ее, заговорил торжественно:
— Помните, сударь, это не шутка. Если бы потом подумали вы силой, или просьбами, или хитростью нарушить договор, вы будете наказаны смертью той властью, в силе которой, надеюсь, вы убедились и от которой не охранят вас никакие полчища земных воинов. Помните же это.
— Знаю, ладно, — ответил незнакомец.
Лебенц надел очки и прочел последние слова договора: «Если же не исполню по сему, предаюсь во власть Люцифера, сиречь дьявола, казнюсь злой смертью и душу обрекаю вечным мукам. Исполню свято. Аминь».
Лебенц передал незнакомцу бумагу и перо. Нагнувшись через спинку кресла, Ганс ясно разглядел, как тот прямыми латинскими буквами подписал — «Petrus».{202}
Взяв Ганса под руку, Лебенц вывел его на площадку и зашептал:
— Вы приведете фрейлейн вот в эту дверь. Вы должны заставить ее прийти и повиноваться. Она сумасбродная девчонка, смотрите, чтобы она не погубила нас. Я знаю, у ней нож, отнимите его, — и он быстро побежал наверх в свой кабинет. Ганс медленно поднялся за ним.
— Фрейлейн Марта, откройте, — постучал он в ее дверь.
Дверь тотчас открылась. Марта с распущенными волосами (Ганс в первый раз заметил странный золотой блеск их), в белом платье, со свечой в руках стояла на пороге.
— Милый Ганс, как я люблю вас, — выронив свечу, проговорила она и, высоко вскинув руки, обняла Ганса.
— Фрейлейн, я пришел за вами, — глухим голосом сказал Ганс, слегка отстраняясь от объятий, которые жгли его и наполняли тяжелым волнением.