День был солнечный и морозный. Праздничная толпа наполняла Невский, и на синем небе сиял далекий шпиц Адмиралтейства.
Радостным волнением наполняли Костю и быстрый бег санок, и солнце, и мороз, и оживленная толпа у Гостиного Двора, и мысль о двухнедельной свободе в любимом с детства Курганове. И даже свидание с теткой и неизвестность относительно Алексея не подавляли его.
Только входя в темную переднюю с какими-то сундуками, наполненную неприятным запахом нафталина, никогда не проветриваемых комнат, собак, которых генеральша держала множество, — Костя недовольно поморщился.
Tante Alexandrine встретила его в гостиной и недовольным басом спросила:
— Кто такой?
Уже лет десять она не узнавала и путала своих племянников, внуков, родных, двоюродных и прочих.
— Рудаков Константин, — ответил Костя.
— Да ты не Марьин ли сын? — все еще сомневаясь, спросила старуха.
— Да, ma tante.
— Не помню, не помню. Много вас, где всех запомнить.
Она сунула племяннику руку в шерстяной перчатке, впечатление о которой, самое неприятное, сохранилось у Кости с детства, и спросила менее сурово:
— Мать здорова? Ты вырос. Чаю хочешь?
Костя отказался от чая и осторожно передал просьбу Алексея. Когда Костя упомянул о трехстах рублях, генеральша сделала вид, что вовсе ничего не слышит, и громким басом позвала:
— Ракетка, Ракетка!
Маленькая злая собачонка выскочила из соседней комнаты и стала лаять на Костю, заглушая его слова.
— Молчи, цыц, Ракетка! — кричала генеральша.
Когда собака успокоилась наконец, Костя робко сказал:
— Может быть, ma tante, если вам неудобно дать 300 рублей, то хоть 100 вы дадите. Алексей в ужасном положении.
Генеральша пожевала губами и в задумчивости произнесла:
— Сто, сто рублей, большие деньги.
Но все же встала, подошла к старинной конторке в углу, вытащила большой ключ из-под кофты и со звоном открыла один из ящиков.
Костя тоже встал, уже почти уверенный в успехе.
Тетка долго перебирала какие-то портфельчики, бювары,{229} бумажники, наконец вытащила смятую, потертую сторублевку. Она посмотрела ее на свет, разложила на столе и тщательно стала разглаживать, задумчиво повторяя:
— Сто рублей большие деньги, большие деньги.
Костя собирался благодарить, как вдруг генеральша сунула сторублевку в конторку, с живостью, несвойственной ее возрасту, захлопнула крышку и заговорила оживленно:
— Погода сегодня, мой друг, холодная? Да? Я говорила, Ракетку нельзя сегодня гулять пускать. Теперь кашлять будет.
Обескураженный Костя поспешил откланяться.
«Старая идиотка», — думал он, садясь в сани, и велел извозчику ехать на Конногвардейский.
Дверь на звонок Кости открыли не сразу.
— Алексей Петрович дома? — спросил Костя.
— Не знаю, ваше благородие. Сейчас спрошу, — смущенно как-то ответил денщик и, осторожно ступая, будто боясь кого-то разбудить, пошел через столовую к дверям кабинета.
В светлой передней Костя увидел на вешалке зеленую бархатную шубку, и теми же духами, что от письма, пахнуло от нее.
Костя слышал, как денщик шептал что-то в дверь кабинета, и голос Алексея, наконец, громко и раздраженно ответил:
— Попроси обождать.
— Где-с? — спросил денщик испуганно. — Ну где?
— В столовой, болван! — отвечал Алексей из-за двери.
Квартира Алексея состояла из трех комнат: кабинета, спальни за ним и столовой, через которую был единственный выход из задних комнат.
Костя понял смущение денщика и сказал ему:
— Пойди спроси, может, мне заехать позднее? Только узнай когда, скажи, что поезд уходит в половине шестого.
Но в это время дверь растворилась, и вышел сам Алексей. Он был бледен, в пунцовой шелковой рубашке, глаза его блестели. Он обнял брата и заговорил по-французски:
— Прости меня, но я очень прошу тебя обождать немного. Не будем же мы говорить о том, что удобно или неудобно, в часы, когда сама честь, сама жизнь поставлены на карту. Ты будешь мне нужен.
Он еще раз поцеловал Костю и быстро, легко покачиваясь, вошел в кабинет, плотно затворив за собой дверь.
Денщик помог Косте раздеться и шепотом сказал:
— Барышня у них.
— Это не твое дело! — резко оборвал Костя и сел у окна в столовой, глядя, как морозная заря синим пламенем заливает ясное небо.
В кабинете говорили тихо, так что только изредка доносились отдельные слова да шаги Алексея. Костя беспокойно взглядывал на часы почти каждую минуту. Было уже начало пятого.